ОЧЕРКЪ,
составленный по Тэну, Одиссъ-Барро и Гетшенбергеру
I.
Если слова Маколея, что англійская литература составляетъ самую блестящую и самую прочную славу Англіи, справедливы по отношенію къ литературѣ вообще, то они могутъ быть также справедливо примѣнены въ частности и къ англійской поэзіи. Громадное богатство и громадное разнообразіе ея поражаютъ всякаго, даже поверхностнаго, наблюдателя, а чисто національный, самобытный характеръ ея приводитъ въ изумленіе, тѣмъ болѣе, что она, какъ и вся англійская жизнь, сложилась подъ вліяніемъ другъ друга смѣнявшихъ національностей: англо-саксонской, датской и норманской, и что на развитіе ея вліялъ цѣлый рядъ крайне неблагопріятныхъ обстоятельствъ.
Начало этой поэзіи теряется въ глубокой древности, въ томъ времени, когда владѣтелями британскаго полуострова были ещё первые туземцы -- Кимври. Представителями поэзіи въ эту эпоху были барды, входившіе въ составъ Друидовъ и переносившіе въ свои пѣсни друидическую миѳологію и подвиги древнѣйшихъ героевъ, между которыми главную роль игралъ Артуръ съ его Круглымъ Столомъ. Поэзія бардовъ такъ глубоко жила въ народѣ, такъ близка была ему, что ещё долго послѣ того какъ пало язычество и христіанское духовенство, какъ это водилось вездѣ, стало ревностно преслѣдовать народную поэзію, видя въ ней одно изъ главныхъ проявленій язычества, барды продолжали существовать, какъ особая корпорація, главнымъ образомъ въ Уэльсѣ и Ирландіи. Святой Патрикъ, обращавшій въ христіанство язычниковъ, жившихъ въ этихъ двухъ мѣстностяхъ, напрасно употреблялъ всѣ усилія къ уничтоженію пѣснопѣній бардовъ. Эти пѣвцы продолжали пользоваться огромнымъ почётомъ и значеніемъ. Званіе барда было наслѣдственное, и каждые три года они сходились на нѣчто въ родѣ олимпійскихъ игръ, гдѣ пѣсни, одерживавшія побѣду, тщательно записывались и отдавались на сохраненіе королевскому исторіографу. Временемъ высшаго процвѣтанія поэзіи бардовъ была вторая половина VI столѣтія; по, въ послѣдствіи, они выродились въ странствующихъ разсказчиковъ и пѣвцовъ. Легенда сохранила имена древнѣйшихъ бардовъ, между которыми наибольшимъ почётомъ пользовались: арфистъ Гласкиріонъ, сравниваемый Чосеромъ съ Орфеемъ и Аріономъ, Гленнинди, Генъ, Таліесинъ и другіе.
Но, благодаря преслѣдованіямъ христіанскихъ миссіонеровъ, дѣятельность которыхъ началась на британскомъ полуостровѣ въ VII столѣтіи, изъ этихъ произведеній языческой древности уцѣлѣли самые незначительные отрывки. За-то англо-саксонская словесность сохранилась въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ, дающихъ самое полное и основательное понятіе о характерѣ ея. Здѣсь, прежде всего, наше вниманіе останавливаетъ на себѣ пѣсня о Беовульфѣ, одна изъ древнѣйшихъ героическихъ поэмъ германскаго міра, отчётливо знакомящая, но слонамъ Шерра, съ переходомъ самыхъ древнихъ сѣверныхъ миѳовъ въ героическія сказанія германскаго народа, а также съ гранитно-суровою бранною сумятицею и богатырскимъ бытомъ скандинавскаго до-историческаго періода. Этотъ Беовульфъ, короли одного изъ небольшихъ народовъ, такая же полубаснословная личность, какія мы видимъ во всѣхъ древнѣйшихъ эпопеяхъ. Подобно нашему Ильѣ Муромцу, онъ очищаетъ свою землю отъ зловредныхъ чудовищъ, а самъ выходитъ изъ всѣхъ передрягъ цѣлъ и невредимъ. Какъ Илья Муромецъ сослуживаетъ службу князю Владиміру убіеніемъ Соловья Разбойника, такъ Беовульфъ переплываетъ океанъ, чтобы помочь въ великомъ бѣдствіи старому королю Гротгару. Страшное чудовище, демонъ, обитающій въ болотахъ, по имени Грендель, уже 12 лѣтъ пожираетъ лучшихъ рыцарей Гротгара, унося ихъ въ свою пещеру. Беовульфъ вызывается вступить съ нимъ въ бой и ложится въ той самой королевской залѣ, откуда чудовище ещё недавно, въ одну тёмную ночь, унесло 30 благородныхъ воиновъ. И вотъ появляется Грендель: онъ; выламываетъ дверь, схватываетъ одного изъ спящихъ воиновъ, "разрываетъ его на куски, кусаетъ его тѣло, пьётъ кровь изъ его жилъ и проглатываетъ его какъ лакомую пищу". Но Беовульфъ приподнимается -- и между ними завязывается страшная битва, причёмъ земля трясётся отъ ужаснаго рсва, который испускаетъ чудовище, поражонное на смерть. Оставивъ въ залѣ одну руку и одно плечо, Грендель удаляется въ своё болото, чтобы тамъ окончить свою преступную жизнь. Но у него остаётся мать, такое же страшное чудовище. Едва наступаетъ ночь, какъ она является во дворцѣ и пожираетъ одного изъ лучшихъ служителей короля. Снова начинается плачь и стенанія и снова Беовульфъ предлагаетъ свои услуги. И вотъ онъ у болота въ пустынной и зловѣщей мѣстности, обитаемой волками, змѣями и драконами: безтрепетно проходитъ онъ сквозь ряды этихъ чудовищъ, толкаясь о нихъ своимъ панциремъ, и чрезъ нѣсколько минутъ мы уже видимъ его въ пещерѣ владѣтельницы этого мѣста "волчицы той бездны" Страшная схватка кончается смертью матери и -- въ то время, когда она испускаетъ духъ -- въ пещеру проникаетъ тихій свѣтъ, похожій на свѣтъ неба. При сіяніи этихъ благодатныхъ лучей побѣдитель видитъ трупъ Гренделя, распростёртый въ углу залы; четыре рыцаря, съ которыми пришолъ Беовульфъ, съ трудомъ подымаютъ голову чудовища и, держа её за волосы, относятъ въ королевскій дворецъ.
Это первый подвигъ Беовульфа, но не послѣдній. Уже въ глубокой старости суждено ему снова явиться защитникомъ угнетённыхъ и возстановителемъ порядка. Чудовищный драконъ, у котораго люди похитили его сокровище" выходить изъ своего холма и сожигаетъ людей и дома огненными волнами. Беовульфъ приказываетъ сдѣлать себѣ желѣзный щитъ, зная, что деревянный не выдержитъ напора огня -- и отправляется на поединокъ. Но онъ печаленъ и идётъ нехотя, потому-что знаетъ, что близокъ часъ его судьбы. И вотъ передъ нимъ пещера. Онъ садится на возвышенности и посылаетъ послѣднее прости своимъ товарищамъ, своему народу, для защиты котораго онъ рѣшился пожертвовать жизнью.Затѣмъ, онъ зовётъ дракона, и чудовище является, испуская изъ себя пламя. Ещё минута -- и Беовульфъ весь исчезаетъ въ этой массѣ огня. Всѣ товарищи его разбѣгаются, исключая одного Виглафа, но захотѣвшаго разстаться съ своимъ родственникомъ и господиномъ. Между-тѣмъ, поединокъ продолжается съ отчаяннымъ бѣшенствомъ: чудовище впивается ядовитыми когтями въ шею короля; по онъ и вѣрный Виглафъ подымаютъ мечи и разсѣкаютъ дракона пополамъ. Драконъ издохъ, по и послѣдній часъ Беовульфа тоже пробилъ: ядъ змѣя проникъ сквозь рану въ тѣло богатыря -- и Беовульфъ чувствуетъ приближеніе смерти. Онъ садится на высокій камень и прощается съ своимъ вѣрнымъ слугою и товарищемъ. "Пятьдесятъ зимъ -- говоритъ онъ -- я защищалъ и охранялъ этотъ народъ. Изъ всѣхъ моихъ сосѣдей не было ни одного короля, который бы осмѣлился напасть на меня со своими воинами и устрашить меня. Я хорошо управлялъ моею землёю. Я никому не ставилъ измѣнническихъ ловушекъ, но давалъ ложныхъ клятвъ. И потъ почему -- хотя покрытый смертельными ранами -- я могу ощущать радость. Теперь, дорогой Виглафъ, ступай и возьми сокровище, лежащее подъ сѣрымъ камнемъ. Эти богатства я, старикъ, купилъ моею смертью. Они пригодятся моему народу. Я радуюсь, что могъ предъ смертью добыть такое сокровище для моего народа."
На ряду съ этою величавою эпопеею и съ нѣсколькими другими отрывками воинственнаго характера, полными хотя дикой, но истинной поэзіи и въ которыхъ, какъ во всѣхъ произведеніяхъ подобнаго рода, вымирающій языческій элементъ живописно смѣшивается съ возникающимъ христіанскимъ -- на ряду съ этими народными произведеніями чисто свѣтскаго характера, въ англосаксонской словесности этого періода встрѣчаются и такія поэтическія произведенія, которыя вызваны исключительно христіанствомъ и принадлежатъ къ области болѣе искуственной, чѣмъ устной литературы. Изъ поэтовъ, посвящавшихъ свою дѣятельность этого рода произведеніямъ, особенно прославился Цедмонъ, умершій въ 680 году. Разсказъ о нёмъ имѣетъ въ себѣ нѣчто легендарное. Это былъ простой пастухъ, до такой степени чуждый всякому поэтическому творчеству, что каждый разъ, какъ въ его присутствіи начинали пѣть и очередь доходила до него, онъ удалялся, чтобы скрыть свою неспособность сложить хотя одинъ стихъ. Но вотъ, однажды ночью, явился ему въ видѣніи какой-то незнакомецъ, пригласившій его спѣть что-нибудь -- и вдругъ вдохновеніе сошло на пастуха и онъ запѣлъ: "теперь восхвалимъ хранителя небеснаго царства и совѣты его ума, воспоёмъ, какъ онъ, великій отецъ человѣческаго рода, положилъ основаніе міру!" Когда Цедмонъ проснулся, всѣ стихи, спѣтые имъ во снѣ, твёрдо сохранились въ его памяти. Онъ отправился въ городъ и поступилъ въ монахи. Въ стѣнахъ монастыря слушалъ онъ священное писаніе и перелагалъ его въ стихи; плодомъ этой дѣятельности было, между-прочимъ, нѣчто въ родѣ поэмы, подъ заглавіемъ: "Грѣхопаденіе", въ которой злой духъ является какъ бы прототипомъ Мильтоновскаго сатаны въ его "Потерянномъ Раѣ". "Такъ вотъ куда -- восклицаетъ этотъ духъ зла, увидя себя низвергнутымъ въ адъ -- такъ вотъ куда заключилъ меня мой владыка! Да, это тѣсное мѣсто, дѣйствительно, очень не похоже на другія, которыя мы знали тамъ, въ царствѣ небесномъ! О, если бы я могъ свободно дѣйствовать моими руками, и если бы мнѣ позволено было, хотя на короткое время, хотя на одну зиму, выйти отсюда съ моимъ войскомъ! Но желѣзныя узы держутъ меня; цѣпи сковываютъ мои члены. Я лишонъ царства! Тѣло моё такъ тѣсно, такъ жостко сдавлено адскими оковами! Надо мною и подо мною проходятъ широкіе струи пламени. Я никогда не видѣлъ болѣе отвратительнаго мѣста. Это пламя никогда по угасаетъ. Звѣнья цѣпей окружаютъ меня; кандалы, впивающіеся въ мою плоть, мѣшаютъ мнѣ двигаться, заграждаютъ мнѣ дорогу; мои ноги связаны, мои руки въ плѣну. Вотъ куда Богъ заточилъ меня!" -- "Для чего -- восклицаетъ этотъ злой духъ въ другомъ мѣстѣ -- стану я умолять Бога о милости или съ покорностью преклоняться предъ нимъ? Я могу-быть такимъ же Богомъ, какъ онъ! Вставайте со мною мощные товарищи, вы, которые не измѣните мнѣ въ этой борьбѣ! Вставайте, мужественные воины, избравшіе меня своимъ предводителемъ! Съ такими воителями можно рѣшиться на какое угодно дѣло; съ такими бойцами можно завоевать что угодно. Они мои преданные друзья, они отдаютъ мнѣ всѣ изліянія своею сердца. Я -- какъ ихъ глава -- могу управлять въ этомъ царствѣ; я не имѣю надобности льстить кому бы то ни было; я не хочу долѣе оставаться Его подданнымъ!"
Цедмонъ не былъ единственнымъ поэтомъ въ этомъ родѣ, хотя остальные современники и послѣдователи его, въ числѣ которыхъ находились, между-прочимъ, короли Альфредъ Великій и Канутъ Датчанинъ, уступали ему въ силѣ поэтическаго дарованія. Но англо-саксонская культура получила смертельный ударъ отъ дикихъ датчанъ. Преобладаніе монастырской жизни повлекло за собою пренебреженіе къ военному дѣлу и упадокъ его. Послѣдствіями этого порядка вещей были всевозможныя злодѣянія, опустошенія и распространеніе невѣжества. Большая часть монастырей и ихъ превосходныхъ библіотекъ погибли въ пламени во время безконечныхъ войнъ съ датчанами; занятіе наукою и литературою уменьшалось все болѣе и болѣе, и уже въ X столѣтіи архіепископъ Освальдъ долженъ былъ призывать изъ Франціи учителей для сообщенія своимъ монахамъ хотя бы самыхъ элементарныхъ свѣденій, а англійскіе вельможи видѣли себя въ необходимости отправлять своихъ сыновей для воспитанія въ Нормандію. Въ это-то время Вильгельмъ Завоеватель высадился на берега Англіи, и скоро послѣ того нормандская культура стала твёрдою ногою на англійской почвѣ. Англосаксонскій элементъ, повидимому, совершенно уступилъ мѣсто элементу французскому. "Побѣдители -- говоритъ Тэнъ, въ своей извѣстной и превосходной исторіи англійской литературы -- употребляютъ всѣ усилія для того, чтобы водворившаяся на британской почвѣ литература сдѣлалась вполнѣ французскою, вполнѣ очищенною отъ всякой саксонской примѣси. Въ продолженіе двухъ сотъ лѣтъ дѣти въ школахъ, вопреки обычаямъ и привычкамъ всякой націи, должны были отрекаться отъ своего родного языка, переводить на французскій латинскіе уроки и писать сочиненія по французски. Университетскіе уставы обязывали студентовъ разговаривать между собою не иначе, какъ по французски или по латыни. Дѣти дворянъ начинали учиться французскому языку уже съ колыбели, и жители деревень усердно старались говорить но французски для того, чтобы походить на дворянъ. Если такъ пошла нея жизнь, то поэзія и подавно сдѣлалась чисто французскою. Норманы привели съ собою своихъ менестрелей. Насмѣхаясь надъ саксонскими королями, выкапывая и выбрасывая изъ могилъ саксонскихъ святыхъ, побѣдители не хотятъ знать никакихъ идей и никакихъ стиховъ, кромѣ французскихъ. Легендарную исторію только что завоёванной Англіи и положительную исторію ещё по совсѣмъ покинутой Нормандіи Робертъ Уосъ (Wace) пишетъ французскими стихами. Войдите въ одно изъ этихъ аббатствъ, куда приходятъ пѣть сбои пѣсни менестрели и гдѣ, послѣ обѣда и ужина, читаются поэмы, хроники, разсказы о чудесахъ міра -- вы не услышите никакихъ стиховъ, кромѣ латинскихъ или французскихъ, никакой прозы, кромѣ французской и латинской. Что сталось съ англійскимъ языкомъ? Загнанный, презираемый, онъ слышится только въ устахъ пастуховъ, крестьянъ, нисшаго класса. На нёмъ не пишетъ уже никто; мало по малу въ саксонской хроникѣ старый языкъ измѣняется, потомъ совсѣмъ исчезаетъ; эта хроника прекращается черезъ столѣтіе послѣ побѣды. Люди достаточно досужіе и достаточно безопасные, чтобы заниматься чтеніемъ и письмомъ -- французы; только для нихъ изобрѣтаютъ и сочиняютъ писатели; литература всегда принаравливается ко вкусу тѣхъ, которые могутъ понимать её и платить за неё. Даже англичане усиливаются писать по французски; таковы, напримѣръ: Робертъ Гростгедъ -- въ его аллегорической поэмѣ о Христѣ, Лангтофтъ -- въ его "Англійской Хроникѣ" и біографіи Ѳомы Бекета, Роландъ -- въ поэмѣ "Иномедонъ", Говеденъ и многіе другіе. Многіе писатели пишутъ первую половину стиха по англійски, вторую но французски. Ещё въ XV столѣтіи многіе изъ этихъ бѣдныхъ людей потѣютъ надъ такой работой; французскій языкъ -- есть языкъ двора; въ нёмъ заключается источникъ всякой поэзіи, всякаго изящества; кто не умѣетъ говорить и писать на нёмъ, тотъ не образованный мужикъ и больше ничего. Эти писатели привязываются къ французскому языку, какъ наши старые учоные къ латинскимъ стихамъ; они офранцуживаются насильно и съ нѣкотораго рода страхомъ, зная, что они въ этомъ дѣлѣ ни что иное какъ ученики и провинціалы. Одинъ изъ ихъ лучшихъ поэтовъ, Гоуэръ, оканчивая свои французскіе стихи, смиренно извиняется въ отсутствіи въ нихъ чисто французской фактуры. "Простите мнѣ -- говоритъ онъ -- за мои промахи; я вѣдь, англичанинъ."
Главными и почти исключительными представителями этой французской поэзіи, насильно пересаженной на англійскую почву, были упомянутые въ только что приведённомъ отрывкѣ менестрели, заступившіе мѣсто древне-британскихъ бардовъ и англо-саксонскихъ скальдовъ Какъ французскій языкъ сдѣлался языкомъ двора и нисшаго сословія, такъ и эти менестрели-французы, пріѣхавшіе въ Англію вмѣстѣ съ завоевателями, сдѣлались пѣвцами двора и знати. Безъ нихъ не проходило ни одно празднество; они поддерживали духъ рыцарства, слагали пѣсни въ честь его и льстили господствовавшимъ страстямъ, особенно же воинскимъ наклонностямъ. Главный предметъ ихъ пѣснопѣній составляли геройскіе подвиги предковъ и современниковъ, и исторія поэзіи сохранила имена даровитѣйшихъ и извѣстнѣйшихъ изъ этихъ пѣвцовъ, таковы: Тальферъ, авторъ пѣсни о Роландѣ, много способствовавшій своими стихотвореніями Гастингской побѣдѣ, Жофруа Гемаръ, Самсонъ де-Нантель и другіе, особенно же вышеупомянутый Робертъ Уэсъ, написавшій въ 1160 году поэму подъ заглавіемъ: "Le Brut d'Angleterre" (Англійскій Брутъ). Но вся эта поэзія оставалась чуждою народу уже потому, что чуждъ былъ этому послѣднему и самый языкъ этихъ произведеній; тѣмъ не менѣе, народной англійской поэзіи -- народной въ истинномъ смыслѣ этого слова -- было суждено скоро получить громадное развитіе, благодаря живучести англо-саксонской расы, благодаря также чувству свободы и самостоятельности, не только не позволившему этой массѣ побѣждённыхъ затеряться, исчезнуть въ побѣдителяхъ, но ещё заставившему этихъ послѣднихъ мало-по-малу, незамѣтно для самихъ себя, слиться съ побѣждённою расою такъ, что бы первенство осталось за нею. Въ то время, какъ при дворѣ и въ. замкахъ знатныхъ рыцарей славились подвиги такой-же знати и, притомъ, большею частью иноземной, чисто-національная поэзія быстро развивались въ лѣсахъ, куда бѣжали преслѣдуемые побѣдителями, въ деревняхъ и сёлахъ. Главною формою сдѣлалась баллада. Чѣмъ были для двора и знати менестрели, тѣмъ стали для народа сочинители и пѣвцы балладъ. Какъ первые воспѣвали наклонности и страсти господствующаго класса, чтобы пріобрѣтать этимъ право участвовать въ его пышной и разгульной жизни, такъ скромные народные пѣвцы, переходя изъ деревни въ деревню, прославляли нравственныя и умственныя достоинства этого народа, не допускали его падать духомъ и доходить до презрѣнья къ самому себѣ, поддерживали въ нёмъ бодрость разсказами, въ которыхъ умъ и отвага побѣждённыхъ, ихъ способность бороться съ притѣснителями, ихъ непоколебимое чувство свободы выставлялись въ самомъ яркомъ и -- надо прибавить -- въ самомъ поэтическомъ свѣтѣ. Это направленіе народной, или, точнѣе говоря, балладной поэзіи самымъ характеристичнымъ образомъ выразилось въ выборѣ главнаго дѣйствующаго лица балладъ, лица вымышленнаго (хотя нѣкоторые изслѣдователи думаютъ, что оно дѣйствительно существовало), по въ которомъ народная фантазія чудесно олицетворила свои понятія и стремленія. Это -- Робинъ Гудъ, о популярности котораго можно судить по слѣдующему разсказу. Одинъ изъ епископовъ -- это было уже въ XVI столѣтіи -- объѣзжая свою епархію, остановился въ одной деревнѣ и объявилъ, что на слѣдующій день онъ будетъ служить обѣдню. Но каково же было его удивленіе, когда, отправившись въ назначенный день въ церковь, онъ нашолъ её запертою и вокругъ ни души. Цѣлый часъ пришлось ему дожидаться ключей. Наконецъ появился одинъ изъ мѣстныхъ жителей и сказалъ: "Ваше преосвященство, сегодня мы сильно заняты и не можемъ слушать вашу проповѣдь: въ нынѣшній день чествуется память Робина Гуда. Всѣ наши отправились далеко въ лѣсъ срѣзывать вѣтви для Робина Гуда и вы напрасно станете ихъ дожидаться." И епископу ничего не оставалось дѣлать, какъ разоблачиться и уѣхать. Кто же этотъ Робинъ Гудъ, этотъ народный герой, это поэтическое олицетвореніе протеста энергической массы противъ горсти могучихъ побѣдителей? Онъ родился -- само-собою разумѣется, отъ бѣдныхъ родителей -- въ зелёномъ лѣсу, среди цвѣтущихъ лилій. Подобно самодержавному государю, владычествовалъ онъ, окружонный миролюбивымъ, по свободнымъ народомъ, въ широкомъ лѣсу около Ноттингама и Іорка -- и весело и свободно жилось ему. "Когда деревья блестятъ зеленью (такъ начинается большая часть балладъ о нёмъ), когда трава прекрасна и вѣтви украшены длинными и широкими листьями, тогда весело, гуляя но чудному лѣсу, слушать пѣніе птичекъ." Но жизнь Робина Гуда далеко не ограничивается однимъ весёлымъ препровожденіемъ времени. Ль противоположность угнетеніямъ и корыстолюбію высшаго духовенства, на которое, главнымъ образомъ, обрушивается ненависть побѣждённаго народа и сатиры противъ котораго ещё долго составляютъ почти исключительное содержаніе многихъ стихотвореній -- въ противуположность этимъ свойствамъ и дѣйствіямъ, въ лицѣ Робина Гуда соединились всѣ тѣ добродѣтели, которыя дороги народу, особенно въ такое печальное время. Онъ щедрый защитникъ и покровитель всѣхъ угнетённыхъ, бѣдныхъ, вдовъ и сиротъ, обнаруживающій свою щедрость отдачею этимъ несчастнымъ всѣхъ денегъ, которыми онъ заставляетъ откупаться отъ своихъ нападеній богатыя аббатства и епископства. Точно также, въ противоположность безнравственности норманской знати, онъ -- человѣкъ въ высшей степени нравственный; между-тѣмъ какъ эти богатые рыцари развратничаютъ въ своихъ замкахъ, Робинъ Гудъ отличается умѣренностью и непоколебимо преданъ и вѣренъ своей Маріанѣ, которая неотступно слѣдуетъ за нимъ, вооружонная лукомъ и стрѣлами. Хотя король, онъ находится съ народомъ не только въ совершенно дружескихъ, интимныхъ отношеніяхъ, по и на совершенно равныхъ правахъ. Его даже и поколачиваютъ иногда -- и онъ нисколько не обижается: напротивъ. Вотъ, напримѣръ, проходитъ чрезъ его владѣнія кожевникъ Артуръ. У него въ рукахъ "палка въ восемь съ половиною футовъ, которою быка убить можно съ разу". Хочетъ онъ пройти самовольно; Робину это не нравится -- и начинается между ними потасовка. Дна часа длится она. Бойцы, "похожіе на кабановъ за охотѣ", уже разбили другъ другу головы -- и всё по перестаютъ! Наконецъ, Робинъ видитъ, что его противникъ дѣйствительно молодецъ и объявляетъ ему, что вперёдъ онъ можетъ проходить черезъ лѣсъ безплатно. "Не стоитъ благодарности", отвѣчаетъ тотъ: я самъ заработалъ себѣ это право; я обязанъ имъ моей палкѣ, а не тебѣ." -- "Кто же ты?" спрашиваетъ Гобинъ.-- "Я кожевникъ; давно ужо работаю въ Ноттингамѣ, и если ты пріѣдешь туда, даю тебѣ слово и клятву выдубить твою кожу безплатно." -- "Большое тебѣ спасибо, милый человѣкъ", весело говоритъ Робинъ: "большое спасибо за такую доброту и щедрость; и если ты соглашаешься выдубить мою кожу даромъ, я готовъ точно такъ же поступить съ твоею." И затѣмъ слѣдуютъ объятія -- и дружба заключена. Въ другой разъ встрѣчается онъ съ кузнецомъ. У Робина въ рукахъ мечъ, у кузнеца всего одна палка; но кузнецъ остаётся побѣдителемъ. Лѣсной царь въ восторгѣ и даётъ своему новому другу въ подарокъ большую сумму денегъ. Но такія миролюбивыя потасовки имѣютъ мѣсто только тогда, когда противниками Гуда являются лица изъ народа; въ противномъ случаѣ, и онъ, и его храбрая армія, вся одѣтая въ ярко зелёное платье, съ красными и синими шапочками на головахъ, неумолима: шерифамъ, аббатамъ, прелатамъ -- сильно достаётся отъ этихъ смѣльчаковъ, приключеній и штукъ которыхъ, по словамъ Драйтона, не пересказать и въ цѣлую человѣческую жизнь. Вмѣстѣ съ тѣмъ, и самъ царь, и его друзья-подданные очень остроумны -- и черти ихъ юмора придаютъ особенную прелесть этому циклу балладъ.