Мало по малу балладная поэзія развилась въ громадные размѣры, особенно послѣ того какъ "Великая Хартія" упрочила за народомъ многія гражданскія и политическія права. Тѣ изъ балладъ, которыя дошли до насъ -- а дошло ихъ великое множество -- могутъ быть раздѣлены на три категоріи: 1) историческія, 2) эпическія или романсы, сюжеты которыхъ взяты изъ повседневной жизни и 3) лирическія. Между первыми особенно замѣчательны: сатира, въ балладной формѣ, на нѣмецкаго короля Ричарда, на смерть Эдуарда I, на сраженіе при Азенкурѣ и другія. Во второй категоріи одною изъ знаменитѣйшихъ считается шотландская баллада "Эдвардъ" (напечатанная въ предлагаемомъ изданіи). Кромѣ изображенія обыкновенныхъ страстей и происшествій, эти баллады-романсы изобилуютъ разсказами о вѣчномъ жидѣ, колдуньяхъ, волшебникахъ и т. п. Что касается балладъ лирическихъ, то въ нихъ на первомъ планѣ стоитъ любовь, изображаемая, какъ можетъ судить читатель по помѣщённымъ въ нашемъ сборникѣ образцамъ, необыкновенно граціозно и задушевно.
Выше мы замѣтили, что послѣ Гастингской побѣды англо-саксонскій элементъ, повидимому, совершенно уступилъ мѣсто французскому. Мы сказали "повидимому", потому-что на самомъ дѣлѣ ни нація, ли языкъ не погибли, благодаря какъ тѣмъ обстоятельствамъ, о которыхъ мы только что говорили, такъ и естественному порядку вещей, вызванному отношеніями побѣдителей къ побѣждённымъ. "Норману -- говоритъ Тэнъ -- надо же было выучиться по англійски, чтобы отдавать приказанія своимъ арендаторамъ, фермерамъ, вассаламъ; его жена, саксонка, говорила съ нимъ на этомъ языкѣ; дѣти его черпали англійскую рѣчь изъ устъ своей кормилицы. Опасность заразиться была, какъ видно, очень велика, если онъ видѣлъ себя въ необходимости отправлять этихъ дѣтей во Францію, что бы предохранить ихъ отъ жаргона, который, въ его владѣніяхъ, грозилъ завладѣть молодымъ поколѣніемъ и испортить его. Прилипчивость усиливается по мѣрѣ того, какъ поколѣніе смѣняется поколѣніемъ; она носится въ воздухѣ, ею дышутъ на охотѣ съ лѣсничими, въ ноляхъ съ фермерами, на корабляхъ съ матросами; потому-что не эти грубые люди, совершенно погружонные въ чисто-физическую жизнь, станутъ учиться иностранному языку; простымъ вѣсомъ своей тяжести они заставляютъ побѣдителей принять ихъ языкъ, по-крайней-мѣрѣ въ обыдённой жизни. Пусть научные термины, юридическая рѣчь, отвлечонныя и философскія выраженія, вообще всѣ слова, относящіяся къ культурѣ, остаются французскими -- тому никто не препятствуетъ, и оно такъ и дѣлается; этого рода идеи и этого рода языкъ остаются внѣ массы, которая, будучи лишена возможности прикасаться къ нимъ, не можетъ и измѣнить ихъ. Напротивъ того, всему, что касается обыкновенныхъ дѣйствій и осязаемыхъ предметовъ, даётъ названія народъ, саксонецъ; эти названія слитковъ глубоко укоренились въ нёмъ, чтобы онъ могъ отречься отъ нихъ, и, такимъ образомъ, вся сущность языка исходитъ отъ него, И вотъ, вслѣдствіе этого, норманъ, мало по малу и противъ воли, начинаетъ понимать и говорить по англійски; это -- испорченный, офранцуженный англійскій языкъ, но всё-таки коренной англійскій. Двумъ столѣтіямъ нужно было пройти для того, что бы этотъ переворотъ совершился; только въ царствованіе Генриха III новый языкъ устанавливается одновременно съ новою конституціею и такимъ же путёмъ; простые граждане отправляются засѣдать въ парламентъ вмѣстѣ съ знатными дворянами въ тоже самое время, когда саксонскія слова усаживаются въ языкѣ рядомъ съ словами французскими."
Но если англійскій языкъ пріобрѣлъ или возвратить себѣ право гражданства только постепенно, то ещё постепеннѣе, ещё медленнѣе литература англійская изъ собственно-народной могла сдѣлаться вообще національною; другими словами, выйти изъ того круга, гдѣ, какъ мы видѣли, она вращалась до-тѣхъ-поръ въ формѣ народной поэзіи, и сдѣлаться достояніемъ всей націи, всѣхъ національностей, изъ которыхъ то поръ составилась эта послѣдняя. Если норманскій вельможа по неволѣ сталъ говорить по англійски, то его мысли и наклонности продолжали оставаться французскими. Въ слѣдствіе этого литература, взявшая для внѣшняго выраженія своего этотъ новый англійскій языкъ, образовавшейся изъ смѣси стараго и французскаго, въ первое время и довольно долго (именно до XIV столѣтія) отличалась почти исключительно переводнымъ характеромъ. Дѣло началось, съ риѳмованныхъ хроникъ. Монахъ Ланамонъ перевёлъ уже упомянутое вами произведеніе Роберта Уэса "Le Prut l'Angleterre", По словамъ извѣстнаго знатока англійской литературы Гетшенбергера, "это произведеніе представляетъ интересъ первой важности для филологовъ, желающихъ прослѣдить постепенный переходъ саксонскаго языка въ нынѣшній англійскій; въ нёмъ видишь, какъ сильно борется авторъ съ нарѣчіемъ, находящимся съ сильномъ броженіи, не желающимъ подчиниться ни грамматическимъ. ни метрическимъ законамъ." Другой монахъ, Робертъ Глочестеръ, тоже скомпилировалъ александрійскими стихами, но французскимъ источникамъ, исторію Англіи отъ самихъ баснословныхъ времёнъ до Эдуарда I. Наконецъ, третій хроникеръ-стихотворецъ этого двухсотлѣтняго періода, Робертъ Маннингъ, тоже монахъ, перевилъ французскую хронику Англіи, сочинённую за долго до того Петромъ Лангтофтомъ. Переводились и любовныя пѣсни, въ чувственномъ характерѣ которыхъ ясно усматривается ихъ южное происхожденіе; переводились и духовныя пѣснопѣнья, рядъ которыхъ былъ открылъ тѣмъ же, только что упомянутымъ, Маннингомъ; но въ самомъ большомъ количествѣ переводились рыцарскія поэмы и романсы, какъ произведенія, содержаніе которыхъ наиболѣе соотвѣтствовало образу жизни этихъ рыцарей-французовъ. незамѣтно преобразившихся въ англичанъ, Временемъ возникновенія переводной поэзіи этого рода было царствованіе Эдуарда I; переводчиками или перелагателями были преимущественно тѣ же менестрели, пользовавшіяся, скажемъ кстати, почётомъ и значеніемъ очень долго, до времени Елизаветы; уже въ ея царствованіе они, какъ это было и съ бардами, выродились въ площадныхъ пѣвцовъ, распѣвавшихъ, за какой-нибуть грошъ, на улицахъ и рынкахъ, повѣствованія о подвигахъ короля Артура и другихъ знаменитыхъ личностей. Къ концу XVI столѣтія это сословіе стояло уже такъ низко въ общественномъ мнѣніи, что однимъ изъ постановленій Елизаветы менестрели были поставлены въ одну категорію съ мошенниками, бродягами и тому подобнымъ народомъ; въ царствованіе же Іакова I объ этихъ пѣвцахъ осталось только воспоминаніе, и ихъ баллады стали собираться любознательными людьми подъ названіемъ гирляндъ. Всѣ эти своего рода эпопеи были болѣе или менѣе вѣрнымъ отраженіемъ тогдашнихъ нравовъ, обычаевъ, забавъ дворянства французскаго и англійскаго -- отраженіемъ, въ которомъ прихотливая игра фантазіи занимала, конечно, весьма видное мѣсто. Онѣ льстили современнымъ наклонностямъ и страстямъ прославленіемъ и идеальной чести и баснословной тѣлесной силы, и пользовались такою популярностью, что ихъ не только пѣли, но и изображали ихъ содержаніе на стѣнныхъ обояхъ. Любимѣйшимъ героемъ былъ Ричардъ Львиное Сердце. По мнѣнію Гетшенбергера, восторженное воспѣваніе его подвиговъ началось какимъ-нибудь изъ многочисленныхъ трубадуровъ, которыхъ онъ привёзъ съ собою изъ Прованса -- и потомъ уже получило повсемѣстное распространеніе. Какимъ же изображался этотъ герои, который, по словамъ романса, "is the best that is found in any geste" -- другими словами, каковъ билъ идеалъ храбраго рыцаря, олицетворявшійся въ этомъ храбрѣйшемъ изъ храбрыхъ?-- а вотъ послушаемъ. Однажды, оправившись отъ долгой болѣзни -- это было въ Палестинѣ -- Ричардъ вдругъ пожелалъ, во чтобы то ни стало, покушать поросёнка. Но поросёнокъ, не смотря на самые усердные розыски, нигдѣ но оказывается, а такъ какъ Львиное Сердце не допускаетъ и мысли о какихъ бы то ни было отговоркахъ, то поваръ придумываетъ остроумную штуку: онъ зарѣзываетъ молодого и пухленькаго сарацина, изготовляетъ его подъ приличнымъ соусомъ и подаётъ на столъ. Король кушаетъ, остаётся очень доволенъ и изъявляетъ желаніе увидѣть голову съѣденнаго поросёнка. Поваръ, дрожа отъ страха, приноситъ голову. Ричардъ весело смѣётся и говоритъ, что теперь его войску нечего бояться голода, что у нихъ всегда готовый запасъ провизіи. Но вотъ Ричардъ взялъ приступомъ одинъ изъ городовъ; послы Саладина приходятъ къ нему съ просьбою пощадить плѣнныхъ. Ричардъ приказываетъ обезглавить тридцать человѣкъ изъ самыхъ знатныхъ, взятыхъ имъ въ плѣнъ, спарить ихъ головы и подать каждому посланнику по головѣ, съ письменнымъ обозначеніемъ имени убитаго. Неизвѣстно, какъ понравилось такое блюдо посламъ, до король, въ ихъ присутствіи, ѣстъ свою порцію -- тоже голову -- съ большимъ аппетитомъ и поручаетъ разсказать Саладину, какимъ образомъ христіяне ведутъ войну съ невѣрными. Послѣ этого оригинальнаго заиграна, Ричардъ вeлитъ вывести въ поле всѣхъ плѣнныхъ, числомъ шестьдесятъ тысячъ. "Тутъ -- расковывается въ романсѣ -- они услышали, какъ ангелы съ небо говорили: "Доблестные рыцари, убивайте! убивайте! Не щадите ни одного, отрубите у всѣхъ головы." И король Ричардъ, услыхавъ голосѣ ангеловъ, возблагодарилъ Бога и его святой крестъ." Послѣ этого набожнаго дѣла, всѣмъ плѣнникамъ снесли головы. Воспѣвая такимъ образомъ доблестные подвиги, пѣвцы не всё фантазировали -- ихъ пѣсни потому-то и нравились, что отражали въ себѣ дѣйствительность: такъ и эти подробности о Ричардѣ никому не казались чѣмъ-то баснословно-преувеличеннымъ, въ виду, напримѣръ, того несомнѣннаго историческаго факта, что при взятіи Іерусалима всё населеніе, въ числѣ семидесяти тысячъ человѣкъ, было умерщвлено. Кромѣ Ричарда, любимыми героями этихъ пѣснопѣній были и кровные англичане, напримѣръ: Бенисъ, Барвикъ и другіе. Играли въ нихъ роль и дѣйствующія лица греческой миѳологіи, напримѣръ Орфей, занесённый сюда изъ извѣстнаго эпизода Овидія объ этомъ миѳическомъ пѣвцѣ; воспѣвались и историческія лица древнихъ времёнъ и, главнымъ образомъ, Александръ Македонскій, подвиги котораго были обстоятельно изложены во французскомъ произведеніи начала XIII вѣка: "Le Roman d'Alexandre" и оттуда перешли въ англійскую литературу ужо въ началѣ XIV вѣка. "Но всѣ эти произведенія -- говоритъ Тэнъ -- не англійскія; они только переводныя; тѣмъ не менѣе. здѣсь, какъ и во Франціи, они кишмя кишатъ, спи наполняютъ воображеніе этого молодого міра и постепенно принимаютъ всё болѣе и болѣе преувеличенный характеръ, пока, наконецъ, дойдя до геркулесовскихъ столбовъ приторности и неправдоподобности, навѣки умерщвляются Сервантесомъ. Что сказали бы вы объ обществѣ, вся литература котораго состояла бы изъ оперъ и фантасмагорій? А между-тѣмъ, именно такого рода литературой питались умы въ средніе вѣка. Они требовали не правды, а забавы -- забавы бурной и пустой, съ фейерверками и потрясеніями. Имъ нужны невозможныя странствія, сверхъестественные поединки, шумъ сраженій, накопленіе всякихъ великолѣпій, запутанныя приключенія; до внутренней исторіи человѣка имъ нѣтъ никакого дѣла; они не интересуются тѣмъ, что происходитъ въ сердцѣ -- ихъ привлекаетъ только наружная сторона; подобно дѣтямъ, они стоятъ, устремивши глаза на проходящую передъ ними панораму раскрашенныхъ и увеличенныхъ въ увеличительное стекло картинъ и, въ слѣдствіе отсутствія у нихъ работы мысли, не чувствуютъ, что ничему не выучились."
Но живучесть этой, искуственно пересаженной на чужую почву, литературы, была только видимая, наружная; ей суждено было, наконецъ, уступить мѣсто другой живучести, гораздо болѣе, существенной -- живучести англо-саксонскаго духа, который, какъ мы упоминали уже выше, особенно сталъ укрѣпляться и развиваться со времени "Великой Хартіи". Благодаря этому обстоятельству, а также невольному слитію норманскаго элемента съ кореннымъ туземнымъ, національныя начала всё болѣе и болѣе проникали въ жизнь, а оттуда, благодаря установленію новаго языка, и въ литературу. Въ четырнадцатомъ столѣтіи романтическій переводный хламъ начинаетъ, мало по малу, исчезать, въ ожиданіи окончательной побѣды, которую скоро одержитъ надъ нимъ первый истинно-національный поэтъ Англіи; вѣяніе новаго, самобытнаго духа слышится въ нѣсколькихъ произведеніяхъ, преимущественно богослово-политическаго характера и направленныхъ главнымъ образомъ противъ духовенства, злоупотребленія котораго приняли, наконецъ, громадные размѣры и, какъ извѣстно, вызвали въ Англіи начато реформаціи гораздо раньше, чѣмъ въ другихъ, католическихъ странахъ. Между этими произведеніями, открывшими собою новую эпоху въ исторіи англійской поэзіи, однимъ изъ самыхъ характеристическихъ справедливо считается сатира священника Роберта Ленгланда, подъ заглавіемъ: "Видѣніе Петра Пахаря" (Pièree Plowman's Vision, 1362г). Среднѣвѣковая аллегоричность и схоластическая отвлечённость играютъ здѣсь ещё довольно видную роль, сказывающуюся въ появленіи на сцену, въ видѣ живыхъ дѣйствующихъ лицъ, Развращенія, Скупости; Совѣсти и тому подобнаго; но, тѣмъ не менѣе, сущность этого стихотворенія вполнѣ національна. Это -- самобытная по духу и мѣстами истинно-художественная но формѣ сатира на современные пороки почти всѣхъ сословій, преимущественно же тогдашняго духовенства. Пётръ Пахарь уснулъ на холмѣ -- и вотъ, приснилось ему, что онъ очутился въ какой-то невѣдомой пустынѣ; онъ смотритъ вдаль и видитъ на возвышеніи, роскошно, въ видѣ дворца построенную, башню, а внизу ея -- глубокую долину съ крѣпостью, окружонною глубокими, мрачными рвами, видъ которыхъ наводитъ ужасъ. Между этими двумя мѣстностями разстилается широкая равнина, наполненная людьми. Тутъ "люди всѣхъ сословій -- и богатые, и бѣдные; одни работаютъ, другіе суетятся, какъ того требуетъ жизнь; одна часть идётъ за плугомъ и удручена тяжолымъ трудомъ, сѣетъ и насаждаетъ, подготовляетъ то, что пожрутъ потомъ праздные расточители." Отъ общей картины жизни поэтъ переходитъ въ частности къ духовенству. Антихристъ, окружонный своимъ войскомъ, съ распущенными знаменами, входитъ въ монастырь; монахи встрѣчаютъ его торжественною процессіею и съ почтительною радостью привѣтствуютъ своего владыку и отца. Предводительствуя семью исполинами -- семью смертными грѣхами -- онъ осаждаетъ Совѣсть; главный полководецъ его -- Лѣнь, у которой подъ начальствомъ армія, состоящая болѣе чѣмъ изъ тысячи прелатовъ. Въ живописной и ѣдкой формѣ является здѣсь передъ читателемъ картина роскоши, праздности, нравственной испорченности этихъ святыхъ отцовъ, въ родѣ архидіакона Ричмондскаго, пріѣхавшаго въ 1216 году въ Придлинттонское аббатство съ 97 лошадьми, 21 собакой и тремя соколами. "Религія настоящаго времени -- восклицаетъ поэтъ -- изящный кавалеръ, записной кутила и неутомимый волокита; она скачетъ на конѣ изъ деревни въ деревню, таща за собою своры собакъ, точно знатный вельможа -- и если слуга, подавая ей кубокъ съ виномъ, не преклоняетъ при этомъ колѣнъ, она начинаетъ журить его за невѣжество, незнаніе приличій." "Эти господа духовные -- замѣчаетъ Пётръ Пахарь -- очень хорошо разглагольствуютъ о Dort и святой Троицѣ и весьма краснорѣчиво цитируютъ св. Бернарда, сидя за столомъ, послѣ того, какъ менестрели окончили свои пѣсни; а въ это время бѣдные могутъ, сколько ихъ душѣ угодно, плакать за воротами и дрожать отъ холода: имъ никто и не подумаетъ помочь. У всѣхъ этихъ знатныхъ баръ Богъ только на языкѣ; въ сердцѣ же носятъ Его одни бѣдные люди." Но нечестью долженъ быть положенъ предѣлъ. Пётръ Пахарь пророчески усматриваетъ это въ своёмъ видѣніи. По повелѣнію Совѣсти, Природа посылаетъ на землю цѣлый сонмъ всевозможныхъ болѣзней и бѣдствій. Являются въ необозримомъ количествѣ "лихорадки и опухоли, кашли и пороки сердца, спазмы и зубные боли, ревматизмы и корь, короста и чесотка, воспаленія и нарывы, бѣшенство и мелкіе гнусные недуги." Раздаются крики: "помогите! помогите! нотъ приближается страшная смерть! она уничтожитъ всѣхъ насъ!" И всё покрывается язвами, струпьями, нагноеньями; крики боли раздаются всё пронзительнѣе, и пронзительнѣе -- и, наконецъ, дѣйствительно является Смерть. "Она превращаетъ въ прахъ всѣхъ безъ разбора -- королей и рыцарей, императоровъ и панъ; не одинъ вельможа, жившій на свѣтѣ въ своё полное удовольствіе, завопилъ благимъ матомъ; не одна милая барыня, повелѣвавшая рыцарями, испустила духъ подъ зубами смерти..." Предвидѣніе недалёкой реформаціи, уже посѣянной ученіемъ Виклефа, ясно слышится въ нѣкоторыхъ стихахъ этого стихотворенія. "Придётъ король -- восклицаетъ авторъ -- и усмиритъ васъ, накажетъ за нарушеніе вашихъ правилъ; и покараетъ онъ и преобразуетъ монаховъ и монахинь, и тогда Абингдонскому аббату и его потомству нанесётся неизлечимая рана -- и погибнутъ они навѣки!"
Мы упомянули выше о первомъ истинно-національномъ поэтѣ Англіи, которому суждено было одержать окончательную побѣду надъ господствовавшимъ въ литературѣ неестественнымъ, насильственно-привитымъ ей, направленіемъ. Этимъ поэтомъ, появленію котораго способствовалъ, или дорогу которому открылъ создавшійся окончательно, хотя далеко ещё не выработавшійся, новый, общій всей націи, языкъ, былъ -- Чосеръ. {Такъ-какъ въ настоящемъ изданіи читатель найдетъ біографіи и характеристики всѣхъ извѣстнѣйшихъ писателей со времени Чосери, то мы не будемъ на нихъ останавливаться, ограничиваясь упоминаніемъ о нихъ только для общей связи.}
II.
Какъ ни велика была творческая сила этого писателя, какъ ни важно было значеніе его произведеній, доказывающееся уже тѣмъ, что отъ нихъ до-сихъ-поръ не пахнетъ архивною пылью; по политическія обстоятельства Англіи во только не дали сразу укрѣпиться и разниться его направленію, но ещё снова отодвинули это послѣднее назадъ почти на два столѣтія. Этими обстоятельствами были гражданскія и религіозныя смуты, начавшіяся въ царствованіе Ричарда II. Къ продолженіе этого длиннаго періода Англія по произвела ни одного истиннаго поэта, и исторіи литературы этого времени -- до Генриха VIII -- представляетъ имена только кропотливыхъ тружениковъ, между которыми встрѣчаются, правда, люди не лишонные таланта, но съ поэзіею, въ дѣйствительномъ значеніи этого слова, ничего общаго не имѣющіе. Невинныя и неостроумныя выхода противъ духовенства и его злоупотребленій, трактаты о соколиной охотѣ и геральдикѣ, религіозныя стихотворенія, аллегоріи, историческія компиляціи и переводы -- вотъ что выходило изъ подъ пера писателей этой печальной поры. Наиболѣе характеристическимъ изъ нихъ является Джонъ Скельтонъ, который первый получилъ названіе poeta laureatus и который, впрочемъ, ужо болѣе принадлежитъ времени Генриха VIII. "Это -- по словамъ Одиссъ-Барро, автора недавно вышедшей и дѣльно, хотя кратко составленной "Исторіи Современной Англійской Литературы" -- "нѣчто въ родѣ Раблэ въ стихахъ: писатель циническій, грубый, смѣлый, энергическій, остроумный". Тэнъ характеризуетъ его какъ "Трибулэ (извѣстный шутъ) харчевенъ, слагателя зубоскальныхъ и макароническихъ стиховъ, язвительнаго памфлетиста, который, перемѣшивая между собою фразы французскія, англійскія и латинскія, простонародную рѣчь, модный стиль, изобрѣтённые имъ самимъ слова, фабрикуетъ нѣчто въ родѣ литературной грязи." Но -- по словамъ самаго Скельтона -- "эта поэзія, обтрёпанная, покрытая лохмотьями, грязная, изгрызенная червями, не есть что-нибудь не живое: посмотрите внутрь ея -- и вы найдёте мозгъ костей."
Въ лучшемъ своёмъ произведеніи, сатирѣ "Colin Clout", Скельтонъ выступилъ защитникомъ народа (снопа впавшаго въ угнетённое положеніе), отъ злоупотребленій власти; главнымъ предметомъ его нападокъ, доходящихъ часто до сальности, служитъ кардиналъ Вольсей, извѣстный, между-прочимъ, своею любостяжательностью на счотъ народа. Смѣлыми, дерзкими обличеніями этой любостяжатсльности, Скельтонъ возбудилъ такую ненависть къ себѣ Вольсел, что, для спасенія отъ мести этого всесильнаго человѣка, долженъ былъ укрыться въ Вестминстерскомъ аббатствѣ, гдѣ и оставался до своей смерти (въ 1529 году).
Но такое печальное зрѣлище представляла послѣ смерти Чосера литература собственно Англіи; совсѣмъ другое дѣлалось въ Шотландіи. Балладная поэзія развилась особенно сильно и особенно художественно въ этой странѣ; но, независимо отъ народной поэзіи, и письменная литература, особенно со времени основанія Гласговскаго университета (въ 1450 году), стала на высокую (конечно, относительно) степень процвѣтанія. Этому развитію содѣйствовали тѣже самыя обстоятельства, которыя благопріятствовали и англійской литературѣ въ царствованіе Эдуарда III, именно утвержденіе въ народѣ чувства свободы и національности -- чувства, купленнаго долговременною, кровавою борьбою. Ещё до-сихъ-поръ шотландецъ съ благоговѣніемъ и восторгомъ вспоминаетъ объ этой золотой порѣ самостоятельности своей страны и о національныхъ герояхъ, создавшихъ её, Балласѣ и Брюсѣ, подвиги которыхъ составляютъ главное содержаніе произведеній первыхъ шотландскихъ поэтовъ. Къ концѣ XV и началѣ XVI столѣтій мы уже встрѣчаемъ въ Шотландіи личность, которую Вальтеръ-Скоттъ называетъ поэтомъ, какому равнаго никогда не было въ Шотландіи. Это -- Вильямъ Дунбаръ. Сочиненія его въ продолженіи нѣсколькихъ столѣтій лежали, рукописныя, въ архивной пыли, и только въ 1834 году, когда было издано полное и снабжонное хорошими коментаріями собраніе ихъ, поэтическое значеніе этихъ произведеній было оцѣнено по достоинству. "Дѣйствительно -- говоритъ Гетшенбергеръ -- въ знаніи міра и людей, въ разнообразіи поэтическаго творчества и живописности внѣшней формы, Дунбаръ можетъ смѣю соперничать съ Чосеромъ; въ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ родахъ поэзіи, особенно въ комическомъ, онъ даже превосходитъ его." Значительнѣйшимъ сочиненіемъ его въ аллегорическомъ родѣ считается "Чертополохъ и Роза", въ которой весьма поэтически изображены картины природы; за ними слѣдуютъ по достоинству политическія сатиры и юмористическія, точнѣе говоря -- шутовскія, стихотворенія. Другимъ талантливымъ поэтомъ того же періода былъ Давидъ Линдзей, авторъ многихъ сатиръ и юмористическихъ стихотвореній, которыми онъ, между-прочимъ, значительно способствовалъ возникновенію реформація въ Шотландіи. О другихъ* многочисленныхъ писателяхъ этой страны и этого времени мы умалчиваемъ, имѣя въ виду общій характеръ нашего очерка, и возвращаемся къ Англіи, гдѣ насъ ждётъ царствованіе Генриха VIII и вообще время, предшествующее блистательному вѣку англійской исторіи и англійской литературы -- вѣку Елизаветы.
При блестящемъ, хотя развратномъ, какъ самъ король, дворѣ Генриха VII средневѣковая грубость начала положительно уступать мѣсто духу и обычаямъ новаго времени. Король былъ покровителемъ тѣхъ писателей и учоныхъ, которые не противорѣчвли его прихотямъ и потворствовали его тщеславію. Хотя ему, но духу того времени, было дано богословское воспитаніе, но счастливѣйшимъ человѣкомъ считалъ онъ себя только въ тѣ часы, когда, освободясь отъ всякихъ государственныхъ занятій, могъ переѣзжать изъ одного своего дворца въ другой, охотясь, танцуя, волочась за женщинами, самъ сочиняя стихи и окружая себя стихотворцами. Поэзія приняла то направленіе, которое господствовало тогда во всей Европѣ: на первомъ планѣ стояли сонеты и буколическія стихотворенія, родиною которыхъ была Италія, а знаменитѣйшимъ творцомъ, служившимъ предметомъ общаго подражанія -- Петрарка. Любовь Генриха VIII къ поэзіи не помѣшала ему однако казнить на эшафотѣ замѣчательнѣйшаго и даровитѣйшаго поэта этого времени, Томаса Говарда графа Сёрри, котораго король заподозрѣлъ въ желаніи и возможности похитить у него корону. Лучшими стихотвореніями этого поэта англійская литература одолжена его долговременному пребыванію въ Италіи, гдѣ онъ самымъ тщательнымъ образомъ изучалъ тогдашнихъ поэтовъ. Стихотворенія эти, согласно духу времени, были большею частью эротическаго содержанія; главнымъ предметомъ ихъ была возлюбленноя поэта -- Геральдина, красоту которой онъ воспѣвалъ, какъ Петрарка -- Лауру и защищалъ копьёмъ и мечёмъ, какъ истинный странствующій рыцарь. "Произведенія Сёрри, говорить Гетшенбергеръ, были очень любимы современниками, и ихъ авторъ справедливо считался первымъ классическимъ поэтомъ Англіи. Они волны мелодичности, стиль ихъ правиленъ и внѣшняя форма отличается полнѣйшею чистотою. Онъ первый ввёлъ въ англійскую поэзію сонетъ и бѣлый стихъ. Метафизическій оттѣнокъ, присущій стихотвореніямъ Петрарки и Данта, не былъ усвоенъ Сёрри: онъ натураленъ, лишонъ аффектаціи; его стихотворенія выходили прямо изъ сердца и вызывались дѣйствительно пережитымъ. Его любовныя пѣсни принадлежатъ ещё въ настоящее время къ лучшимъ произведеніямъ этого рода: они такъ гармоничны, написаны съ такою ясностью и лёгкостью, такъ отполированы и полны такого мастерства въ обращеніи съ языкомъ, что, читая ихъ, не вѣрится въ ихъ давность. Поэтъ чуждъ всякихъ ученыхъ намёковъ, всякихъ изысканныхъ сравненій и аллогорій; онъ постоянно остаётся истинно-нѣжнымъ и простымъ. Одна изъ симпатичнѣйшихъ вещей, принадлежащихъ его перу -- элегія, которую онъ написалъ, сидя въ тюрьмѣ, и въ которой онъ старается разогнать мысли объ удручающихъ его бѣдствіяхъ воспоминаніемъ о тѣхъ мукахъ, которыя онъ пережилъ уже до того. Но стихотворная дѣятельность Сёрри не ограничивается областью любви и субъективныхъ страданій; онъ съ успѣхомъ обрабатываетъ и описательный родъ поэзіи; красоты природы онъ изображаетъ также хорошо, какъ и прелести женщины. Наконецъ, Сёрри заслуживаетъ похвалы и какъ переводчикъ Виргилія и псалмовъ Саломона." Изъ другихъ поэтовъ, конца этого періода и начала слѣдующаго, заслуживаетъ вниманія Саквиль, къ которому мы ещё возвратимся, когда будемъ говорить о развитіи драматической поэзіи.