Тафтянымъ фразъ, рѣчей изъ шолка свитыхъ
Гиперболъ трехъ-этажныхъ, пышныхъ словъ,
Надутаго педантства, эти мухи
Зловредныя" и т. д.
Вальтеръ-Скоттъ тоже заклеймилъ это направленіе въ одномъ изъ своихъ романовъ. "Но -- говоритъ Тэнъ -- не судите о нёмъ но карикатурному изображенію Вальтеръ-Скотта; его сэръ Перси Шефтонъ ничто иное, какъ педантъ, холодный и безцвѣтный копировщикъ; между-тѣмъ какъ этому новому языку придаютъ характеръ неподдѣльности именно его теплота, оригинальность; мы должны воображать его себѣ не мёртвымъ, неподвижнымъ, какимъ находимъ его въ старыхъ книгахъ, а порхающимъ на устахъ барынь и молодыхъ вельможъ въ вышитыхъ жемчугомъ кафтанахъ, оживлённымъ ихъ звучными голосами, раскатистымъ смѣхомъ, блескомъ глазъ, движеніемъ рукъ, игравшихъ эфесомъ шпаги или мявшихъ атласъ плаща. Эти люди въ ударѣ; голова ихъ полна и дѣятельно работаетъ; они веселятся, какъ веселъ въ наше время нервный и горячій художникъ въ своей свободной мастерской. Они говорятъ не для того, что бы убѣждать или понимать другъ друга, но чтобы дать удовлетвореніе своему напряжонному воображенію, что бы излить избытокъ своихъ ощущеній. Припомните молодыхъ людей Шекспира, особенно Меркуціо. Они играютъ словами, переламываютъ, сгибаютъ, измѣняютъ форму ихъ, они любуются внезапными перспективами, рѣзкими контрастами, которые выскакиваютъ у нихъ одинъ за другимъ и до безконечности. Они кидаютъ цвѣтокъ на цвѣтокъ, блёстки на блёстки; всё, что блеститъ, правится имъ; они позолачиваютъ, украшаютъ перьями и шитьёмъ свой языкъ, какъ своё платье. До ясности, порядка, здраваго смысла имъ нѣтъ никакого дѣла; всё у нихъ праздникъ и безуміе; всякая нелѣпость имъ по душѣ. Мы не можемъ вообразить себѣ, какъ слѣдуетъ, этотъ новый языкъ, эту смѣлость фантазіи, это непрерывное плодородіе трепещущей чувствительности; въ это время нѣтъ прозы въ истинномъ значеніи этого слова: поэзія наводняетъ всё... Даже въ томъ случаѣ, когда самъ человѣкъ -- заурядная посредственность, его произведеніе есть нѣчто живое; какой-то пульсъ бьётся во всѣхъ, малѣйшихъ сочиненіяхъ этого вѣка, сила и творческая энергія присущи ему; онѣ пробиваются сквозь напыщенность и аффектацію; самъ этотъ Лайли, который, повидимому, умышленно пишетъ попреки всякому здравому смыслу, является иногда истиннымъ поэтомъ, пѣвцомъ, человѣкомъ, способнымъ искренно увлекаться и восторгаться, сосѣдомъ Спенсора и Шекспира."
Этою остроумною, хотя нѣсколько парадоксальною характеристикою, мы заканчиваемъ очеркъ развитія англійской поэзіи вѣка Елизаветы и идёмъ далѣе. Здѣсь насъ ожидаетъ прежде всего мрачное и кровавое время междоусобной войны -- время, когда, какъ говорить Одиссъ-Барро. "барды умолкаютъ передъ людьми дѣла, вымыслы поэзій уступаютъ мѣсто дѣйствительности междоусобныхъ смутъ, перо сторонится передъ мечёмъ, топоромъ или гильотиной, геній называется уже не Шекспиромъ, а Кромвелемъ, и убійство Юлія Цезаря или короля Дункана совершается уже по на подмосткахъ искусственнаго театра, а на страшномъ и настоящемъ эшафотѣ Уайтъ-Галля." Насколько эта пора дѣйствительно неблагопріятствовала развитію литературы, видно уже изъ тѣхъ жестокихъ преслѣдованій, которымъ подвергся театръ, то-есть та область, гдѣ творческій духъ націи проявлялся ст. наибольшею силою. Указомъ 22 сентября 1642 года всѣ театры въ королевствѣ были закрыты, съ цѣлью отнять у драматическихъ писателей и актёровъ возможность и случай дѣйствовать на общественное мнѣніе въ ущербъ пуританскому парламенту; но такъ-какъ исполненіе этого указа оказалось по вполнѣ удовлетворительнымъ, то въ 1647 году была принята новая репрессивная мѣра: сопротивлявшихся запрещенію парламента стали наказывай, сперва денежными штрафами, потомъ плетьми; всѣ актёры были объявлены бродягами; театральныя зданія или разрушены, или передѣланы такъ, что давать на нихъ представленія оказывалось невозможнымъ. Наконецъ, въ 1648 году былъ назначенъ особый чиновникъ, на котораго было возложено, между-прочимъ, заключать въ тюрьму всѣхъ "сочинителей балладъ" и строго наблюдать, чтобы ни гдѣ не было даваемо тайныхъ театральныхъ представленій.
Съ наступленіемъ реставраціи, поэзія поднялась, но только въ смыслѣ количественности. Да иначе и быть не могло. Восшествіе на престолъ Карла II, продавшаго себя Франціи, привело съ собою время рабства безъ вѣрности, чувственности безъ любви, крошечныхъ добродѣтелей и исполинскихъ пороковъ. Повинуясь этому направленію, и поэзія, сдѣлавшись орудіемъ низкихъ страстей, нашла выгоднымъ для себя осмѣивать всё хорошее, честное и истинно добродѣтельное. Борьба съ пуританизмомъ выродилась въ борьбу противъ доброй нравственности; сигналъ былъ поданъ дворомъ, дворянство дружно подхватило его, а оттуда заразѣ нетрудно уже было проникнуть и въ народъ. Истинному дарованію трудно было явиться, или, вѣрнѣе говоря, пробить себѣ дорогу въ то время, когда извращённость, получила всѣ права гражданства; распутному королю нужны были такіе поэты, какъ графъ Рочестеръ, человѣкъ несомнѣнно-даровитый, по который, напримѣръ открыто хвастался тѣмъ, что не протрезвлялся ни на одну минуту въ продолженіе пяти лѣтъ, и наконецъ умеръ отъ истощенія на тридцать третьемъ году, или, какъ Укллеръ, циническій скептикъ, типъ политическаго флюгерства, умѣвшій съ одинаковою лёгкостью и одинаковымъ краснорѣчіемъ прославлять Кромвеля и сына Карла I, или Уичерли, талантливый драматургъ, перенёсшій на сцену тѣ грязные нравы, среди которыхъ онъ самъ проводилъ всю свою жизнь. Одиноко и величаво стоитъ въ этой средѣ, какъ протестъ противъ оскорблённой и попранной нравственности, Мильтонъ съ его "Потеряннымъ Раемъ"" одиноко уже потому, что и по рожденію, и по направленію; онъ принадлежалъ въ предшествовавшему періоду. Исключительны и такія явленія, какъ Буттлеръ. авторъ "Гудибраса", одной изъ остроумнѣйшихъ англійскихъ сатиръ, направленной, противъ пуритантства и представляющей собою нѣчто въ родѣ англійскаго "Донъ-Кихота", или какъ Драйденъ. Но именно этотъ послѣдній служитъ яркимъ доказательствомъ -- до какой степени направленіе тогдашняго времени не благопріятствовало развитію поэзіи. Если Драйденъ, не смотря на своё весьма крупное дарованіе, не можетъ, какъ находилъ и Мильтонъ, назваться поэтомъ въ истинномъ значеніи этого слова, то въ томъ виновато его время, безнравственность котораго испортила сердце этого писателя, а фальшивый вкусъ унизилъ его геній. При иныхъ, лучшихъ, обстоятельствахъ, музѣ Драйдена не приходилось бы такъ часто сходить съ своего пьедестала и смѣшиваться съ грязною толпою. "Чтобы произнести надъ Драйденомъ менѣе строгій приговоръ -- говоритъ Гетшенбергеръ -- достаточно бросить взглядъ на безотрадную пустыню, открывшуюся въ поэзіи послѣ его смерти. Соути справедливо называетъ это время плачевнѣйшимъ періодомъ англійской поэзіи. Бы не встрѣчаете тутъ ничего, кромѣ самой мизерной посредственности, собранія извѣстныхъ стереотипныхъ фразъ и образовъ. Такіе-то плоды принёсъ искуственный французскій вкусъ съ его манерностью выраженья, губительно дѣйствовавшею на чувство и фантазію, съ его пустою реторикою, съ тѣми, однимъ словомъ, явленіями, которыя Карлъ II ввёлъ вмѣсто романтическаго духа. Если Драйденъ, ради моды, и позволялъ себѣ иногда галлицизмы, то въ сущности онъ все-таки писалъ истинно но англійски, и естественность не находилась ещё у него къ полномъ изгнаніи. Она совершенно уничтожилась только тогда, когда, послѣ его смерти, та вычурная поэзія, которой, конечно, онъ санъ проложилъ дорогу, завладѣла англійскимъ Парнасомъ, на которомъ неограниченно господствовала до-тѣхъ-поръ, пока проснувшемуся народному духу неудалось низложить, вѣроятно навсегда, этого деспота съ напудренной косою." Къ только что упомянутымъ (исключительнымъ явленіемъ первыхъ годовъ реставраціи мы должны присоединить и двухъ даровитыхъ драматурговъ: Отвея и Ли (хотя и они, какъ Мильтонъ, если и писали во время Карла II то по своему направленію принадлежатъ къ числу эпигоновъ Шекспира), трагическій конецъ которыхъ показываетъ, между-прочимъ, каково было жить въ эту пору истиннымъ талантамъ: Отвей подавился вслѣдствіе жадности, съ которою онъ набросился на кусокъ хлѣба, купленный имъ послѣ четырёхдневнаго голоданья на деньги, выпрошенныя какъ милостыня у одного прохожаго; Ли. отъ такой же бѣдности, предался пьянству и кончилъ жизнь въ домѣ умалишенныхъ. А между-тѣмъ, изъ многочисленныхъ пьэсъ Отвея, о которыхъ Вальтеръ-Скоттъ отзывается съ величавшею похвалою, двѣ: "Спасённая Венеція" и "Сирота", до-сихъ-поръ удержались на сценѣ. Ли оставилъ послѣ себя одиннадцать трагедій, въ которыхъ, не смотря на проблески умственнаго разстройства, самый строгій критикъ не станетъ отрицать присутствія силы, задушевности, поэтичности и, главное, правды. Мы, назвавъ этихъ двухъ драматурговъ явленіями исключительными, должны были бы сказать, особенно исключительными", потому-что нигдѣ безобразіе новаго направленія поэзіи не сказалась такъ явственно, какъ въ области литературы драматической, и, главнымъ образомъ, комедіи, представляющей, но словамъ Маколея, "квинтъ-эссенцію" этого направленія. "Самыя безстыдныя вещи -- замѣчаетъ Маколей -- говорились въ эпилогахъ пьэсъ. Эти эпилоги поручалось произносить почти всегда любимымъ актрисамъ, и ничто не доставляло испорченымъ зрителямъ такого удовольствія, какъ слышать грязныя мерзости изъ устъ прекрасной дѣвушки, о которой предполагалось, что она ещё не потеряла своего цѣломудрія. Англійская сцена очень часто заимствовала въ это время содержаніе и характеръ изъ произведеній первостепенныхъ испанскихъ, французскихъ и старыхъ англійскихъ писателей; но наши драматическіе писатели портили то, къ чему они прикасались. Въ ихъ подражаніяхъ дом а гордыхъ и великодушныхъ кастильскихъ дворянъ Кальдерона становились домами разврата; Віола Шекспира превращалась въ сводню, Мизантропъ Мольера -- въ насилователя, Таково было состояніе драмы."
Царствованіе Вильгельма III и особенно королевы Анны долго слыло подъ названіемъ "Августовскаго золотого вѣка англійской поэзіи". Здравый критическій взглядъ доказалъ ошибочность этого мнѣнія. Отдѣльныя, крупныя дарованія появлялись въ значительномъ количествѣ, но и тутъ среда губила ихъ. Съ воцареніемъ Вильгельма III, во главѣ всего общественнаго движенія, давая рѣшительно всему направленіе и тонъ, стали дворъ и высшая аристократія -- и никогда литераторы не пользовались такимъ почётомъ, какъ въ это время: вельможи считали за честь для себя привлекать въ своё общество всё, что носило въ себѣ признакъ истиннаго дарованія, и выражали это покровительство не только такимъ общеніемъ, но и болѣе фактическимъ образомъ: многіе писатели, какъ, напримѣръ, Филипсъ, Конгревъ, Гэй, Аддисонъ, Стиль и другіе, или получили высшія государственныя должности, или, какъ Попъ, пользовались щедрыми денежными приношеніями, дѣлавшими ихъ совершенно независимыми въ матеріальномъ отношеніи. Такимъ образомъ, по справедливому замѣчанію Гетшенбергера, эта пора англійской исторіи была порою процвѣтанія не поэзіи. а поэтовъ. Но именно это обстоятельство, то-есть благоденствіе и образъ жизни послѣднихъ, мѣшало преуспѣянію первой. Постоянныя интимныя сношенія поэтовъ съ знатью, жизнь при шумномъ и церемонномъ дворѣ отвращали ихъ творческій духъ отъ истинныхъ цѣлей поэзіи и заставляли его слѣдовать по искуственнымъ путямъ. Высокія чувства, полётъ фантазіи и мысли, порождаемые уединеніемъ, уходомъ человѣка въ самого себя -- всё это было чуждо имъ. Подобно менестрелямъ средневѣковыхъ дворовъ, они ставили на первомъ планѣ внѣшность. Воспѣваніе всякаго ничтожнаго, мимолётнаго происшествія въ изящныхъ гостиныхъ считалось у нихъ дѣломъ гораздо болѣе важнымъ, чѣмъ проведеніе новыхъ мыслей, изображеніе сильныхъ страстей или красотъ природы. "Какой оригинальности -- замѣчаетъ Одиссъ-Барро -- какой ширины замысла, какого энтузіазма можемъ мы ожидать отъ этихъ холодныхъ стихотворцевъ, гонявшихся за пенсіями и высокими званіями гораздо охотнѣе. чѣмъ за идеями, и стыдившихся своей близости съ музами. Конгревъ, среди своего богатства и въ объятіяхъ своей любовницы, герцогини Мальборугъ, старался забывать, что онъ литераторъ. и желалъ, чтобъ въ нёмъ видѣли скорѣе аристократа, чѣмъ поэта... У этихъ изобразителей искуственной жизни, у этихъ умныхъ и блестящихъ стихослагателей не требуйте ни возвышенности мысли, ни нѣжности чувствъ. Красоты природы для нихъ мёртвая буква. Аддиссонъ ничего не понимаетъ въ суровомъ величіи горныхъ мѣстностей. "Я только что пріѣхалъ въ Женеву -- пишетъ онъ по возвращеніи изъ Италіи послѣ убійственнаго странствія по Альпамъ, гдѣ мнѣ только и приходилось что дрожать отъ холода среди вѣчныхъ снѣговъ. Голова моя до-сихъ-поръ не перестала вертѣться отъ всѣхъ этихъ горъ и пропастей, и вы представить себѣ не можете, въ какомъ я восторгѣ отъ того, что вижу предъ собой равнину." Эти слова Аддиссона объясняютъ и резюмируютъ собою всю литературу того времени: это тоже умственная равнина, гладкая, плодородная и однообразная, безъ малѣйшихъ неровностей, лишонная всѣхъ слѣдовъ волнообразности. Какъ -- проходя мимо снѣжныхъ вершинъ Монъ-Блана -- Аддиссонъ не ощущаетъ ничего, кромѣ скуки или равнодушія, точно также въ Спенсерѣ онъ видитъ только страшнаго варвара, а перебирая въ одномъ изъ своихъ стихотвореній имена значительнѣйшихъ англійскихъ поэтовъ, даже не упоминаетъ о Шекспирѣ!"
Этотъ Аддиссонъ -- авторъ нѣсколькихъ лирическихъ стихотвореній, скучной трагедіи "Катонъ" и прозаическихъ произведеній, въ которыхъ онъ стоитъ гораздо выше, чѣмъ въ поэзіи -- принадлежитъ къ числу наиболѣе видныхъ членовъ школы, образовавшейся подъ вліяніемъ новаго направленія и имѣвшей своимъ главою Александра Попа, который, при его несомнѣнномъ дарованіи, могъ бы, какъ Драйденъ, въ другой средѣ сдѣлаться не только замѣчательнымъ, но и великимъ поэтомъ. Ближе всѣхъ къ Попу -- какъ по дарованію, такъ и по художественному чутью -- стоитъ Матвѣй Прайоръ, бывшій сначала прислужникомъ въ одной бѣдной харчевнѣ и обязанный своимъ образованіемъ и возвышеніемъ (онъ былъ впослѣдствіи членомъ парламента и посланникомъ) графу Дорсету, однажды заставшему его въ этой харчевнѣ за чтеніемъ Горація и принявшему въ нёмъ дѣятельное участіе. Изъ многаго множества его произведеній, относящихся къ всевозможнымъ родамъ поэзіи и прозы, особенно замѣчательны въ серьёзномъ родѣ -- поэма "Саломонъ", а въ юмористическомъ -- пародія на поэму Драйдена "Лань и Пантера", подъ заглавіемъ "Мышь городская и Мышь полевая". Упомянемъ здѣсь же о двухъ даровитыхъ и точно также испорченныхъ господствовавшимъ въ то время направленіямъ драматургахъ: Соутернѣ, уже тогда, въ одной изъ своихъ трагедій ("Оруноко"), выступившемъ съ краснорѣчивымъ протестомъ противъ торговли неграми, и Роу, авторѣ многихъ трагедій, въ свой время пользовавшихся большимъ успѣхомъ; особенно же не забудемъ о шотландцѣ Алланѣ Рамсеѣ, справедливо считающемся однимъ изъ самыхъ непосредственныхъ, предшественниковъ Борнса, произведенія котораго заставляли предчувствовать, что какъ послѣ смерти Чосера истинная поэзія, упавшая въ Англіи, нашла себѣ пріютъ въ Шотландіи, такъ и теперь изъ этой страны изойдётъ первая энергическая реакція противъ фальшивости господствовавшаго направленія. Но о шотландской поэзіи съ-тѣхъ-поръ, какъ мы её оставили, и о только что упомянутомъ поэтѣ мы ещё скажемъ, когда подойдёмъ къ знаменитѣйшему поэту этой страны -- Борнсу; а теперь снова возвратимся въ Англію.
Въ 1721 году по главѣ правленія сталъ и двадцать лѣтъ продержался на этомъ постѣ канцлеръ Робертъ Вольполь, человѣкъ, не любившій литературу и находившій, что она и наука не приносятъ никакой пользы въ политическомъ отношеніи и что, слѣдовательно, гораздо цѣлесообразнѣе тратить деньги не на поддержаніе ихъ, а на систематическій подкупъ членовъ парламента. И вотъ настала для поэзіи, или, вѣрнѣе, для поэтовъ, пора, когда -- по словамъ Свифта -- "всякій выгнанный изъ цыганскаго шатра мальчишка, могъ надѣяться сдѣлать карьеру въ церкви или государствѣ скорѣе, чѣмъ тотъ, котораго Фебъ, въ порывѣ гнѣва, надѣлилъ поэтическимъ огнёмъ." Наступила пора, когда поэты, какъ, на примѣръ, Саваджъ и Джонсонъ, буквально голодали по цѣлымъ днямъ, а ночью бродили по улицамъ Лондона, не имѣя гдѣ приклонить голову. Такая скитальческая и нищенская жизнь имѣла большою частію своими послѣдствіями пьянство, распутство и тому подобныя явленія. Болѣе благородныя натуры, подобныя Коллинсу, сходили съ ума; слабыя, подобныя Гольдсмиту, бывали недалеко отъ того, чтобы попасть въ смирительный домъ; тѣ же, которымъ обстоятельства позволяли это, бросали, подобно Грею, неблагодарное занятіе литературою. Одною изъ довольно характеристическихъ особенностей этого поворота было появленіе своего рода фальшивыхъ монетчиковъ литературы, именно: шотландца Маллета, очень удачно выдавшаго нѣсколько балладъ собственнаго сочиненія за произведенія народной словесности, Макферсона, такъ долго заставлявшаго публику вѣрить въ подлинность своего "Оссіана" и Чаттертона, также талантливо съумѣвшаго ввести читателя въ заблужденіе поддѣлкою подъ Роулея. Въ тоже время весьма естественно было развиться сатирѣ -- и она дѣйствительно имѣла много представителей, хотя истинными дарованіями отличались немногіе изъ нихъ -- напримѣръ: Юнгъ, авторъ написанной во вкусѣ Попа сатиры "О господствующей страсти", Джонсонъ, написавшій "Лондонъ" и "Суетность человѣческихъ желаній", Ллойдъ, авторъ "Игроковъ", Чёрчиль, сочинитель "Россіады", въ которой изображалось тогдашнее положеніе театра, "Посланія къ Гогарту", "Предсказанія голода" и нѣкоторые другіе.