Но на что употребляетъ духовенство свое корпоративное вліяніе? На поддержаніе феодальныхъ привилегій, закрытіе школъ и преслѣдованіе протестантовъ. Еще въ 1780 году собраніе духовенства объявляетъ, что алтарь и престолъ были бы одинаково въ опасности, если бы еретикамъ было дозволено сорвать свои оковы.
Свѣтской же аристократіи, лишенной всякаго политическаго органа, остается употреблять для своихъ интересовъ только личное вліяніе и придворную интригу. Благодаря этому личному вліянію, всѣ доходныя мѣста въ церкви заняты дворянами; имъ предоставлены, напримѣръ, всѣ епископскія мѣста, за исключеніемъ 3-хъ или 4-хъ (petits évêchés de laquais). То же самое въ арміи: чтобы получить чинъ капитана, нужно быть дворяниномъ въ 4-мъ поколѣніи. Въ свѣтской администраціи 44 генералъ-губернаторства, 66 вице-губернаторствъ, 407 губернаторствъ и множество другихъ синекуръ, особенно при дворѣ, предоставлены дворянамъ. Къ этому нужно присоединить громадную сумму, расточаемую принцамъ крови, герцогамъ и графамъ, придворнымъ дамамъ, въ видѣ пенсій, наградъ и приданнаго ихъ дочерямъ. «Версаль! — восклицаетъ министръ Людовика ХѴ-го, д’Аржансонъ, — въ этомъ словѣ заключается все зло! Версаль сдѣлался сенатомъ націи; послѣдній лакей въ Версалѣ — сенаторъ; горничныя принимаютъ участіе въ управленіи; если онѣ не даютъ приказаній, то, по крайней мѣрѣ, мѣшаютъ исполненію закона и всякихъ правилъ; а при этой постоянной помѣхѣ нѣтъ болѣе ни закона, ни распоряженій, ни распорядителей... Версаль — это могила народа» (р. 93). Духовная и свѣтская аристократія подобны генеральному штабу, который, думая только о своей выгодѣ, удалился бы отъ арміи. Прелаты и сеньёры стоятъ одиноко среди провинціальнаго дворянства, которому не даютъ хода, и среди простого духовенства (curés), которое борется съ матеріальной нуждой и въ критическую минуту покинетъ своихъ вождей.
Надъ этимъ привилегированнымъ міромъ стоитъ лицо, обладающее громаднѣйшими привилегіями, это — самъ король; онъ наслѣдственный главнокомандующій въ этомъ наслѣдственномъ генеральномъ штабѣ. Французскій король — государь, который можетъ все сдѣлать, во главѣ аристократіи, которая ничего не дѣлаетъ. Правда, его должность не превратилась въ синекуру; но ему вредитъ излишество власти, отсутствіе всякихъ предѣловъ. Незамѣтно захватывая всѣ власти, король взялъ на себя всѣ обязанности; задача безмѣрная, превышавшая человѣческія силы. Зло, проистекавшее изъ такого порядка вещей, могло огорчать короля, но не тревожило его совѣсти; онъ могъ имѣть состраданіе къ народу, но не считалъ себя виновнымъ передъ этимъ народомъ. Франція принадлежала ему, какъ феодальная вотчина (доменъ) принадлежитъ сеньёру. Основанная на феодализмѣ, королевская власть была его собственностью, родовымъ наслѣдіемъ, и было бы слабостью съ его стороны, если бы онъ дозволилъ уменьшить этотъ священный залогъ, переходящій отъ поколѣнія къ поколѣнію. «Король не только, по средневѣковому преданію, военачальникъ французовъ и собственникъ Франціи, но и по теоріямъ легистовъ онъ, какъ цезарь, единственный и постоянный (perpétuel) представитель націи, а по ученію богослововъ онъ, какъ Давидъ, священный, прямой намѣстникъ (délégué) самого Бога» (р. 102).
При такомъ положеніи дѣлъ не можетъ быть и рѣчи о томъ, чтобы поставить предѣлъ произвольному распоряженію государственнымъ достояніемъ, несмотря на то, что во многихъ отношеніяхъ интересъ короля и его самолюбіе совпадали съ общею пользой. У него есть опытные совѣтники; по ихъ указанію, введены многія реформы и основаны благодѣтельныя учрежденія. Но въ феодальномъ ли видѣ или въ преобразованномъ, Франція все-таки остается собственностью короля, которою онъ можетъ злоупотреблять по своему усмотрѣнію.
Такимъ образомъ центръ государства, въ Версалѣ, былъ въ то же время и центромъ зла. Феодальный порядокъ, охватывавшій въ Германіи и Англіи живое еще общество, во Франціи превратился въ рамку, механически сжимавшую массу людскихъ атомовъ. Въ этомъ обществѣ еще сохранился внѣшній порядокъ, но въ немъ уже нѣтъ порядка нравственнаго.
Это описаніе общественнаго строя до-революціонной Франціи тѣмъ болѣе эффектно, что оно построено у Тэна на рельефномъ противоположеніи древней эпохи, когда духовенство и дворянство были «спасителями» общества — позднѣйшей, когда ихъ преимущества и жертвы, приносимыя имъ народомъ, не оправдывались никакими съ ихъ стороны заслугами. — Тэнъ не пожалѣлъ красокъ при изображеніи того значенія, которое имѣли средневѣковая церковь и феодальная баронія, чтобы съ помощью контраста еще ярче изобразить неразумность сословныхъ привилегій XVIII вѣка. Но въ данномъ случаѣ, какъ и въ другихъ подобныхъ, литературный эффектъ ослѣпилъ самого автора-художника. Исходя изъ совершенно вѣрной мысли, что происхожденіе привилегій прелатовъ и сеньёровъ стоитъ въ связи съ общественной ролью, которую они играли въ прошломъ, Тэнъ преувеличилъ ихъ заслуги. Церковь и даже самая религія у него являются какъ бы продуктомъ духовенства{13}, а государственный строй — дѣломъ феодальныхъ сеньёровъ. Конечно, преобладающее значеніе духовенства въ средніе вѣка объясняется его религіозною ролью, но сословныя его привилегіи вытекаютъ изъ того положенія, которое французское духовенство заняло въ государствѣ, какъ землевладѣльческое и феодальное сословіе. Подобнымъ образомъ нужно сказать, что услуги, оказанныя военными людьми обществу въ анархическую эпоху, послѣдовавшую за Карломъ Великимъ, играли несравненно меньшую роль въ созданіи феодальныхъ привилегій, чѣмъ захватъ государственныхъ функцій, присвоенныхъ мѣстной аристократіей еще въ эпоху, предшествовавшую Карлу Великому, да и самая анархія IX и X вѣка была дѣломъ феодализма, разложившаго возникавшій государственный строй. Далѣе нужно имѣть въ виду, что сословныя привилегіи французской аристократіи, хотя источникъ ихъ и заключается въ суверенной власти феодаловъ, обусловливаются также особенностями слѣдующихъ затѣмъ историческихъ эпохъ — вѣдь не сохранила же англійская аристократія существенныхъ привилегій феодальнаго времени. Одну изъ главныхъ причинъ привилегій французской аристократіи, какъ свѣтской, такъ и духовной, нужно искать въ той роли, которую играла аристократія въ позднѣйшемъ объединеніи французскаго государства. Сомкнувшись вмѣстѣ съ прелату рой въ генеральныхъ штатахъ, аристократія содѣйствовала королевской власти въ организаціи государства, но вмѣстѣ съ тѣмъ успѣла сохранить въ видѣ привилегіи то, что нѣкогда было государственной функціей или ея послѣдствіемъ.
Что касается королевской власти, то сопоставленіе династіи съ прелатурой и аристократіей въ одну категорію «привилегированныхъ классовъ», изображеніе короля въ качествѣ наиболѣе привилегированнаго лица — у Тэна чрезвычайно удачно, проливаетъ много свѣта на общественный и государственный строй старой Франціи и многое объясняетъ въ исторіи французской революціи. Можно только пожалѣть, что Тэнъ какъ будто недостаточно самъ оцѣнилъ значеніе этой мысли и не извлекъ изъ нея того вывода, который всего важнѣе для историка, ставящаго себѣ задачею выяснить происхожденіе революціи изъ «стараго порядка». Нужно было указать на то, что монархическая власть, развившаяся изъ феодальнаго суверенитета, сохранила вслѣдствіе этого во многомъ частный, феодальный характеръ, представлялась самой династіи какъ бы наслѣдственной привилегіей — и что это обстоятельство есть главная причина поразительной солидарности, установившейся между династіей и привилегированными сословіями; оно всего болѣе тормозило самыя необходимыя реформы, заставляло королевское правительство щадить и даже оберегать въ эпоху развитія полнаго абсолютизма самыя отжившія привилегіи, не только ненавистныя большинству населенія, но даже и вредныя интересамъ самого правительства. Эта солидарность династіи съ привилегированными классами наложила на внутреннюю политику монархіи стараго порядка ту печать легитимизма при деспотизмѣ, которая составляетъ самую яркую черту этой исторической формы. Эта же солидарность опредѣлила образъ дѣйствія династіи во время французской революціи и имѣла, поэтому, глубокое вліяніе какъ на исторію и исходъ этого нереворота, такъ и на дальнѣйшую судьбу Бурбонской династіи и легитимизма во Франціи. Еще важнѣе однако другое упущеніе, которое можно поставить въ укоръ Тэну. Политическая роль прелатуры и дворянства въ старой Франціи почти исчерпывается ихъ образомъ дѣйствія въ качествѣ привилегированныхъ сословій. Но этого никакъ нельзя сказать о королѣ и династіи. Историческая роль французскихъ королей отнюдь не можетъ быть отождествлена съ охраненіемъ привилегій. Монархія «стараго порядка» знаменуетъ собою не только принципъ привилегій, но и принципъ государственнаго и національнаго объединенія и вытекавшія отсюда стремленія къ административной централизаціи и бюрократическому абсолютизму. Оттого историческая роль привилегированныхъ классовъ Франціи была окончательно сыграна со времени Лиги и Фронды, когда они вступились за свои привилегіи, не внося въ борьбу никакой новой, прогрессивной идеи, и съ этихъ поръ они представляютъ только тормозъ въ историческомъ развитіи страны. Королевская же власть, при всемъ своемъ феодальномъ характерѣ и при всей солидарности съ привилегированными классами, представляла собою въ то же время принципъ реформы и прогресса{14}. Оттого отношеніе націи во время революціи къ привилегированнымъ классамъ и къ королю было такъ различно; оттого этотъ переворотъ отразился столь противоположнымъ образомъ на ихъ судьбѣ революція окончательно подорвала аристократическій принципъ въ церкви и государствѣ; монархическій же принципъ не погибъ во время революціи; уничтоженъ былъ только его феодальный характеръ, монархія лишилась тѣхъ преимуществъ, которыя вытекали изъ привилегій и вслѣдствіе этого — только феодальная монархія сдѣлалась невозможной во Франціи. Другой же принципъ, носителемъ котораго была монархія, — принципъ объединенія и централизаціи власти, былъ даже усиленъ устраненіемъ всѣхъ преградъ, стѣснявшихъ его въ видѣ феодальныхъ и мѣстныхъ привилегій, а потому непосредственнымъ послѣдствіемъ революціи было установленіе имперіи, т.-е. монархіи болѣе сильной и абсолютной, чѣмъ монархія Людвика XIV.
Тэнъ, правда, кое-гдѣ упоминаетъ о преобразовательной дѣятельности королевскаго правительства, о такихъ его мѣрахъ, которыя не вытекали изъ принципа привилегій, но онъ касается ихъ только для того, чтобы и о нихъ сказать, что онѣ служили къ упроченію этого принципа. Отъ него совершенно укрылся дуалистическій характеръ древней французской монархіи, это замѣчательное соединеніе феодальной и бюрократической политики. Такимъ образомъ, положеніе монархіи въ до-революціонной Франціи у Тэна неполно охарактеризовано, и этимъ затруднено правильное разрѣшеніе одной изъ существенныхъ задачъ историка революціи — вѣрное опредѣленіе отношеній революціи къ принципу государственной власти.
Причину такого недостатка не трудно указать. Она заключается отчасти въ томъ, что Тэнъ увлекся мыслью подвести монархію Людовика XIV подъ категорію привилегій феодальной эпохи, а именно это придало его описанію общественнаго строя королевской Франціи такой яркій колоритъ; главнымъ же образомъ эту причину нужно искать въ свойствахъ таланта Тэна и характерѣ его занятій. Тэнъ — историкъ литературы и притомъ представитель той школы, которая видитъ въ литературныхъ произведеніяхъ преимущественно выраженіе бытовой жизни народа и пользуется ими главнымъ образомъ какъ матеріаломъ для исторіи общества и его культуры. Обратившись къ исторіи, Тэнъ не сдѣлался историкомъ государства, историкомъ-юристомъ; его интересъ попрежнему сосредоточивайся на культурѣ общества, на типахъ и людяхъ. Поэтому и сила его таланта должна была преимущественно проявиться въ тѣхъ частяхъ его сочиненія, гдѣ ему приходится быть живописцемъ общества, описывать его нравы и идеи. Поэтому вторая книга — «Нравы и характеры» по интересу, по оригинальности и по общему значенію стоитъ гораздо выше первой.