Якобинцы — потомки и непосредственные преемники тѣхъ государственныхъ «плотниковъ», которые своей вѣковой работою построили подножіе величія Людовика ХІV. Они стоятъ на демократической почвѣ, они идутъ подъ знаменемъ народовластія, но у нихъ — часто въ извращенномъ, карикатурномъ видѣ — тѣ же пріемы, тотъ же умственный и нравственный складъ и вслѣдствіе того то же самое неуваженіе къ личности и къ праву, то же самое пренебреженіе къ правамъ и собственности отдѣльныхъ лицъ, корпорацій, общинъ и областей, наконецъ, то же самое равнодушіе къ жизни своихъ противниковъ, — съ той разницей, что плотники стараго порядка работали отъ хозяина и на хозяина, строили государственное зданіе для короля, а якобинцы работали на свою артель, за свой счетъ. Тэнъ самъ, съ обычнымъ своимъ мастерствомъ, изобразилъ способъ работы строителей стараго государственнаго зданія въ своей книгѣ о Наполеонѣ, государственную организацію котораго онъ совершенно вѣрно представилъ завершеніемъ вѣкового государственнаго строенія Франціи. Изобразивъ юридическія и нравственныя основанія королевской власти въ старой монархіи — феодальный принципъ, т.-е. смѣшеніе поземельной собственности съ властью, — церковное помазаніе, придававшее королю священный характеръ, и теорію юстиніанова кодекса, представлявшую короля преемникомъ римскихъ цезарей, Тэнъ продолжаетъ: «На этой тройной канвѣ, начиная съ Филиппа Красиваго, легисты? эти государственные пауки, соткали свою паутину и въ инстинктивномъ согласіи своихъ преемственныхъ усилій прикрѣпили всѣ нити этой паутины къ идеѣ всемогущества короля. Будучи юристами, т.-е. разсуждая по логикѣ, они обладали потребностью «дедукціи», и потому всегда и сами собою взбирались къ единственному и суровому принципу, на который они могли нацѣпить свои разсужденія. Будучи по ремеслу стряпчими и совѣтниками казны, они усвоили себѣ интересъ своего кліента и по профессіональному усердію натягивали въ его пользу прецеденты и тексты закона. Въ качествѣ администраторовъ и судей они видѣли въ возвеличеніи своего господина свое собственное величіе, и личный интересъ побуждалъ ихъ расширять королевскую «прерогативу», въ которой они, какъ уполномоченные, имѣли свою долю власти. Вотъ почему они въ четыре вѣка соткали ту обширную сѣть, которая съ Людовика XIV заполонила всѣ жизни».
Въ политической дѣятельности якобинцевъ, помимо революціонныхъ страстей и пріемовъ, проявляется духъ, родственный тому, который сплотилъ французское государство. Яко бинцы по инстинкту и натурѣ, — т.-е. помимо фанатиковъ террора и сброда, примкнувшаго къ нимъ, какъ къ силѣ, — были ивъ породы тѣхъ же государственныхъ пауковъ, которые по природѣ склонны высасывать жизнь страны для сосредоточенія ея въ государствѣ. Но по измѣнившимся обстоятельствамъ самое «государство» представлялось имъ иначе, чѣмъ ихъ предшественникамъ. Въ противоположность тремъ традиціоннымъ принципамъ, лежавшимъ въ основаніи монархической власти, — феодальному, церковному и цезаріанскому, — «сталъ назрѣвать четвертый принципъ, знакомый уже среднимъ вѣкамъ, но въ особенности окрѣпшій въ XVIII вѣкѣ — принципъ народовластія.
И этотъ принципъ коренился въ римскомъ правѣ и послужилъ въ немъ опорою императорской власти. Поэтому королевскимъ легистамъ возможно было воспользоваться имъ также и въ интересахъ власти французскаго монарха и перенести ея центръ тяжести съ феодальнаго, аристократическаго основанія — на демократическое. Но завязшій въ историческомъ преданіи французскій легитимизмъ чуждался этого революціоннаго начала, которое могло бы послужить источникомъ обновленія для монархіи и орудіемъ для завершенія государственной централизаціи. Якобинцы подняли этотъ брошенный имъ монархіей принципъ и съ помощью его достигли большаго деспотизма, чѣмъ всѣ легисты отъ времени Филиппа Красиваго до Людовика XVI, чѣмъ Ришелье и всѣ королевскіе интенданты!
Но не для народа работали якобинцы, не для того, чтобы ему вручить власть. Отъ его имени, но не въ его пользу, они попирали право и собственность, конфисковали и казнили. Вмѣстѣ съ собственностью церкви и эмигрантовъ, якобинцы, какъ извѣстно, отобрали въ государственную казну и всѣ общественныя и общинныя имущества, капиталы и недвижимости всѣхъ больницъ и богадѣленъ. Изъ принципа народовластія якобинцы сумѣли извлечь новыя тягости для всего народа, и прежде всего самую тяжелую изо всѣхъ — ту, которую не дерзала ввести вѣковая монархія, — повинность всеобщей военной службы. Любопытно, что въ первые же мѣсяцы революціи, еще до возникновенія якобинской партіи, одинъ изъ будущихъ якобинцевъ, Дюбуа Крансе — аристократъ и офицеръ — сдѣлалъ этотъ выводъ, и провозгласилъ принципъ, что «всякій гражданинъ сдѣлается теперь солдатомъ конституціи. Всякій гражданинъ долженъ быть солдатомъ, а всякій солдатъ гражданиномъ»{75}. Во имя народовластія якобинцы высосали изъ французскаго народа въ десять лѣтъ, можетъ, быть больше силъ и жизней, чѣмъ ихъ предшественники легисты въ четыре вѣка. Однимъ словомъ, принципъ народовластія былъ для якобинцевъ тѣмъ самымъ, чѣмъ была идея королевской власти для легистовъ и интендантовъ — знаменемъ, предлогомъ и средствомъ для установленія всемогущества и абсолютизма государства и всепоглощающей централизаціи всѣхъ жизненныхъ силъ народа и всѣхъ отправленій общества въ рукахъ правительства. Оттого между служителями стараго начала и новаго начала — монархической и демократической централизаціи — было такъ много духовнаго родства и исторической преемственности. Оттого такъ много «легистовъ» старой монархіи такъ быстро, съ самаго начала революціи, превратились въ якобинцевъ, и оттого же такъ много якобинцевъ и столь же быстро, превратилось — при наступленіи владычества Наполеона въ императорскихъ чиновниковъ и сановниковъ; въ ихъ числѣ однихъ «режисидовъ», т. е. якобинцевъ, подавшихъ голосъ за казнь короля «для уничтоженія тираніи», можно насчитать 131.
Вслѣдствіе этого духовнаго родства якобинцевъ съ строителями государства въ прежнія эпохи — ихъ кратковременное владычество представляетъ намъ такъ много аналогій съ правительствомъ «стараго порядка», какъ въ общемъ направленіи и въ цѣляхъ правительственной дѣятельности, такъ и въ способахъ дѣйствія, т.-е. въ законодательныхъ и административныхъ мѣрахъ. Особенно бросается въ глаза аналогія между якобинцами и правительствомъ Людовика XIV, въ отношеніяхъ обоихъ правительствъ къ «эмигрантамъ» и къ «бѣглецамъ» (réfugiés), т.-е. гугенотамъ. Эта «аналогія» доходитъ до мелочей, но въ данномъ случаѣ недостаточно говорить объ «аналогіи» — здѣсь существуетъ прямая преемственность декретовъ, юридической традиціи и бюрократической школы. «Мѣры, принятыя Конвентомъ противъ эмигрантовъ и ихъ сообщниковъ, голосовались изо дня въ день подъ давленіемъ обстоятельствъ; между тѣмъ эти мѣры представляютъ собою въ дѣломъ полную систему. Постановленныя Собраніемъ впопыхахъ, подъ вліяніемъ гнѣва, онѣ однако имѣютъ видъ, какъ будто разработаны съ тщательнымъ усердіемъ въ кабинетѣ прокурора. Онѣ являются безсвязными въ мотивахъ, но стройно законченными въ своихъ послѣдствіяхъ. Этотъ наглядный контрастъ объясняется двойнымъ происхожденіемъ этихъ законовъ: Конвентъ декретируетъ мѣры и ведетъ ими политическую и соціальную войну; легисты комитетовъ формулируютъ параграфы декретовъ и служатъ службу фискальныхъ прокуроровъ процессуалистовъ. Они въ этомъ свѣдущіе люди. Они упражнялись на этомъ поприщѣ въ своихъ провинціяхъ, распутывая невылазныя сѣти процессовъ, вызванныхъ отмѣною нантскаго эдикта»...
«Опытъ массовой проскрипціи цѣлаго класса гражданъ и конфискаціи имущества цѣлаго класса собственниковъ среди очень развитой цивилизаціи и очень сложнаго законодательства былъ сдѣланъ при Людовикѣ XIV. Всѣ послѣдствія гражданской смерти, всѣ отношенія, могущія неожиданно возникнуть между изгнанниками и ихъ родственниками, оставшимися въ отечествѣ, всѣ вопросы объ открывшемся наслѣдствѣ и объ опекѣ, о законности брака, о секвестрѣ спорнаго имущества, о преимуществѣ однихъ долговыхъ обязательствъ и закладныхъ предъ другими, о средствахъ предотвратить мнимыя продажи, о преслѣдованіи подставныхъ лицъ, — все это было предусмотрѣно; нѣтъ ни одного относящагося сюда случая, который бы не возникалъ въ теченіе столѣтія, прошедшаго съ 1685 года, и не былъ бы разрѣшенъ королевской юриспруденціей. Въ рукахъ у легистовъ Конвента находились своды (реперторіи) этой юриспруденціи, и они черпали изъ нихъ полными горстями»; главный изъ этихъ легистовъ Конвента, Мерленъ изъ Дуэ, напр., состоялъ уже 14 лѣтъ сотрудникомъ «Юридическаго Словаря» Гюо, вмѣстившаго въ себѣ все законодательное наслѣдіе «стараго порядка», а законодательный комитетъ Конвента весь состоялъ изъ «соревнователей» (émules) Мерлена{76}. Если юристы Конвента являютъ собою законовѣдовъ «стараго порядка», то комиссары Конвента преемники и соревнователи интендантовъ «великаго короля». Послѣдуемъ за этими комиссарами, напр., въ завоеванную Бельгію, куда они отправлены, чтобы внушить жителямъ французскій патріотизмъ. Бельгійцы поняли буквально прокламацію французскаго генерала; убѣжденные, что французы пришли освободить ихъ отъ деспотизма австрійскихъ чиновниковъ, они намѣреваются воспользоваться этой свободой въ своихъ политическихъ собраніяхъ. Поэтому въ этихъ собраніяхъ господствуетъ самый «неблагонамѣренный» духъ съ точки зрѣнія побѣдителей, и чтобы справиться съ нимъ, французскіе комиссары прибѣгаютъ къ помощи «драгуновъ республики», совершая «обращеніе» по образцу «драгоннадъ» временъ Людовика XIV.
Проникаясь духомъ королевскихъ интендантовъ, комиссары Конвента принимаютъ и тонъ послѣднихъ по отношенію къ своему государю. По одному изъ жизненныхъ — для «дружеской» Батавской республики — вопросовъ, французскій комиссаръ пишетъ Комитету общественнаго спасенія: «Вамъ однимъ надлежитъ рѣшать это важное дѣло; вы одни въ состояніи взглянуть на него съ настоящей точки зрѣнія. Здѣсь оно поневолѣ принимаетъ мѣстный оттѣнокъ»{77}.
Преемственность традиціи у якобинцевъ, непосредственная связь между абсолютизмомъ короля и абсолютной властью представителей «націи», въ особенности ярко проявились въ области «иностранной политики». Эта преемственная связь проходитъ красною нитью черезъ книгу Сореля, крупная заслуга котораго заключается въ томъ, что онъ прослѣдилъ въ области дипломатіи и войны высказанную впервые Токвилемъ идею, что революція явилась продолжательницею «стараго порядка». Въ изслѣдованной Сорелемъ области мы на каждомъ шагу наталкиваемся на отмѣченныя авторомъ аналогіи и точки соприкосновенія между старымъ порядкомъ и новымъ. Дипломатія революціонной Франціи идетъ по стопамъ королевской: она усвоиваетъ себѣ идею наслѣдственнаго соперничества династій Бурбоновъ и Габсбурговъ; она принуждаетъ Испанію обратить «фамильный договоръ» (pacte de famille) въ національный; она даже по отношенію къ третьему раздѣлу Польши держится пріемовъ Шуазеля во времена перваго раздѣла. На войнѣ якобинское правительство руководится принципами министровъ Людовика XIV, а именно принципомъ сожженія городовъ и селъ до полнаго разоренія страны. Якобинскій правительственный комитетъ, по отношенію къ Вандеѣ, прямо опирается на этотъ прецедентъ: «Лувуа обвиняется исторіей за то, что сжегъ палатинатъ, и Лувуа подлежитъ осужденію: онъ трудился на пользу деспотизма и жегъ для тирановъ; Вандея — палатинатъ республики, и на этотъ разъ свобода будетъ держать перо исторіи и похвалитъ ваше рѣшеніе, такъ какъ вы были жестоки для того, чтобы упрочить права человѣка!»
Можно ли нагляднѣе и наивнѣе выразить основной софизмъ якобинскаго правленія, которое ищетъ свою санкцію одновременно въ идеѣ свободы народа — и въ преданіяхъ королевскаго абсолютизма и всемогущества государства? Якобинцы — эти перешедшіе на службу къ народу бывшіе королевскіе чиновники — ничто иное, какъ «эманципировавшіеся подданные Людовика XIV, воспитанные въ монархическихъ и католическихъ школахъ въ доктринѣ единства и перенесшіе ее живьемъ съ королевской верховной власти на народную»{78}.
Но, перенося доктрину единства, всемогущества и непогрѣшимости власти съ монархическаго порядка на демократическій и республиканскій, якобинцы возвели ее, такъ сказать, въ квадратъ. Ихъ правительственные органы — Комитетъ общественнаго спасенія и Конвентъ — примѣшиваютъ къ горделивымъ, барскимъ пріемамъ стариннаго деспотизма безцеремонность и нахальство революціонной власти.