Для устраненія указаннаго противорѣчія Тэнъ прибѣгаетъ къ характеристикѣ французскаго крестьянина, описываетъ его умѣренность, его настойчивость, его выносливость, скрытность, его наслѣдственную страсть къ собственности и къ землѣ. Одинъ и тотъ же фактъ, извѣстный разсказъ Руссо о крестьянинѣ, который угостилъ его хлѣбомъ, ветчиной и виномъ, спрятанными въ подпольѣ отъ глаза сборщика, служитъ Тэну для двухъ цѣлей: онъ приводитъ его для характеристики угнетеннаго положенія крестьянъ; затѣмъ говоритъ: «этотъ крестьянинъ имѣлъ, конечно, еще болѣе потаенное мѣсто, чѣмъ та яма, откуда онъ досталъ хлѣбъ и вино; — деньжонки, спрятанныя въ шерстяномъ чулкѣ или въ горшкѣ, еще лучше ускользаютъ отъ розыска сборщиковъ».
Тэну нужно поставить въ заслугу то, что онъ подмѣтилъ существенное различіе между экономическимъ положеніемъ французскихъ крестьянъ въ концѣ царствованія Людовика XIV и передъ революціей. У Мишле, напр., положеніе ихъ въ концѣ XVIII вѣка такъ же безнадежно, какъ и въ началѣ этого вѣка. Если Тэнъ не объяснилъ, почему положеніе крестьянъ улучшилось, то это не его вина. Въ 70-хъ годахъ, когда онъ писалъ, вопросъ о крестьянскомъ землевладѣніи въ XVIII вѣкѣ и объ улучшеніи крестьянскаго быта къ концу этого вѣка былъ мало разработанъ.
Господствующей чертой крестьянскаго быта все же однако оставалась бѣдность, и изображеніе этой бѣдности представляло собою эффектную антитезу описанію Версаля и салоннаго быта.
Такая антитеза проявляется съ неменьшей рѣзкостью и со стороны духовной культуры.
Познакомивши читателя съ положеніемъ народной массы, Тэнъ описываетъ ея умственное состояніе и приходитъ къ слѣдующему заключенію: «Возьмите самый грубый мозгъ современнаго намъ крестьянина и отнимите у него всѣ идеи, которыя въ теченіе 80 лѣтъ входятъ въ него всякими путями: черезъ первоначальную школу, устроенную въ каждомъ селѣ, черезъ солдатъ, возвращающихся на родину послѣ семилѣтней службы, черезъ изумительное размноженіе книгъ, газетъ, желѣзныхъ дорогъ, путешествій и всякаго рода сообщеній — - и вы будете имѣть понятіе о томъ, чѣмъ былъ простой французскій народъ до 1789 года».
Мѣткими фактами изображаетъ Тэнъ склонность къ жестокости, суевѣріе, невѣжество, легковѣріе массы, ея представленіе о королѣ и его всемогуществѣ, о его намѣреніи облагодетельствовать народъ, чему мѣшаютъ другіе классы- — все это черты, которыя встрѣчаются въ простомъ народѣ всѣхъ странъ. Даже возставая противъ правительства, народъ полагаетъ, что исполняетъ волю короля. «Въ то время, когда избирали депутатовъ, въ Провансѣ разнесся слухъ, что лучшій изъ королей желаетъ, чтобы все и всѣ были равны, чтобы не было болѣе ни епископовъ, ни сеньёровъ, ни десятины, ни феодальныхъ правъ; чтобы не было болѣе ни титуловъ, ни отличій; что народъ будетъ избавленъ отъ всякихъ налоговъ, что впредь только два высшіе класса будутъ нести всѣ государственныя подати. Бывало еще лучше: когда грабили кассу сборщика податей въ Бриньолѣ, это дѣлалось при крикахъ: да здравствуетъ король! Крестьяне постоянно объявляютъ, что онъ предается грабежу и разрушенію согласно королевской волѣ. Позднѣе, въ Овернѣ крестьяне, поджигая замки, увѣряли, что имъ жалъ такъ поступать съ такими хорошими господами, но что они принуждены къ этому прямымъ приказомъ, они знаютъ, что его Величество такъ хочетъ»... «Да какъ и могло быть иначе! Прежде чѣмъ укорениться въ ихъ мозгу, всякая мысль должна сдѣлаться легендой, хотя бы нелѣпой, но простой, приноровленной къ ихъ пониманію, ихъ способностямъ, ихъ страхамъ и надеждамъ. Посаженная въ этой невоздѣланной, но плодородной почвѣ, легенда принимается, видоизмѣняется, разростается въ дикіе наросты, темную листву и ядовитые плоды. Всѣ предметы представляются (крестьянину) въ ложномъ свѣтѣ; онъ похожъ на ребенка, который при всякомъ поворотѣ дороги видитъ въ каждомъ кустѣ, въ каждомъ деревѣ — ужасное привидѣніе».
Поразительно легковѣріе французскихъ крестьянъ въ изолированныхъ провинціяхъ. Подобно тому, какъ при Петрѣ Великомъ на Волгѣ повѣрили слуху, что правительство будетъ забирать всѣхъ дѣвокъ, чтобъ вывезти ихъ за-границу и выдать тамъ за иностранцевъ, вслѣдствіе чего стали торопиться повѣнчать ихъ, — посѣщеніе англійскимъ путешественникомъ Юнгомъ Кагора вызвало слухъ, что ему поручено королевой подвести подъ городъ мины и взорвать его, а затѣмъ отправить на галеры всѣхъ жителей, которые останутся живы.
Чѣмъ сильнѣе воображеніе простого народа, тѣмъ слабѣе его пониманіе. «Хлѣба и отмѣны всѣхъ повинностей и сборовъ» — вотъ общій кличъ, и съ этимъ кличемъ толпа разоряетъ хлѣбные же магазины, грабитъ рынокъ, вѣшаетъ хлѣбниковъ, и вскорѣ оказывается недостатокъ въ хлѣбѣ. Архивы сеньёровъ, всѣ бумаги и документы сжигаются крестьянами, и вслѣдъ затѣмъ они не въ состояніи доказать своего права владѣнія на общинную землю. «Выпущенный на свободу звѣрь все разрушаетъ, при чемъ наноситъ раны самому себѣ и съ ревомъ наталкивается на преграду, которую нужно было обойти».
Причины такого безсмысленнаго неистовства толпы Тэнъ видитъ въ томъ, что у простого народа не оказалось достойныхъ вождей, а безъ организаціи - всякая толпа ничто иное, какъ стадо. Въ массахъ французскаго народа давно укоренилось неизлечимое недовѣріе относительно всѣхъ его естественныхъ вождей, къ вельможамъ, богачамъ, ко всѣмъ лицамъ, облеченнымъ властью и авторитетомъ. Но когда возставшая толпа отвергла своихъ естественныхъ вождей, она поневолѣ должна была подчиниться другимъ. Въ 1789 г. вожди готовы, «ибо за тѣмъ народомъ, который терпитъ, стоитъ народъ, который терпитъ еще болѣе, который постоянно находится въ возмущеніи; всегда подавленный, преслѣдуемый и вмѣстѣ съ тѣмъ презираемый — онъ ждетъ лишь случая, чтобъ выйти изъ своей норы и разнуздаться на просторѣ» — и вотъ Тэнъ выводитъ на свѣтъ какъ бы «озаренными молніей, предвѣстницей бури» всѣ нездоровые элементы, которые таитъ всякое общество и которыхъ особенно много породилъ старый порядокъ во Франціи благодаря разнымъ искусственнымъ преградамъ и жестокимъ запретительнымъ мѣрамъ, — это: браконьеры, контрабандисты, бродяги, нищіе-разбойники и пр. Народная масса, такъ враждебно настроенная къ существующему порядку, могла сдерживаться, заключаетъ Тэнъ, только вооруженной силой, т. е. съ помощью войска, но французское войско, въ свою очередь, раздѣленное на два слоя — привилегированныхъ и непривилегированныхъ, въ 1789 году было близко къ разложенію. Какъ скоро этотъ оплотъ будетъ снесенъ потокомъ, наводненіе зальетъ всю Францію, какъ гладкую равнину. — «У другихъ народовъ въ такихъ случаяхъ встрѣчались преграды: находились возвышенныя мѣстности, центры для убѣжища, какая- нибудь древняя ограда, гдѣ среди общаго смятенія часть населенія находила себѣ пріютъ. Здѣсь же все разрознено, всѣ разъединены и враждебны другъ другу. Утопія теоретиковъ осуществилась: дикое состояніе человѣка возвращается, это — дѣло монархической централизаціи, которая постоянно разъединяла интересы для того, чтобы свободнѣе властвовать. Въ результатѣ осталось облако отдѣльныхъ человѣческихъ пылинокъ, которыя кружатся и съ неудержимой силой всѣ сбиваются въ одну массу отъ слѣпой силы вѣтра».
Читатель Тэна уже знаетъ, откуда дуетъ эта слѣпая сила вѣтра; но чтобы окончательно убѣдить его въ этомъ, авторъ указываетъ на то, какъ составлялись cahiers третьяго сословія; какъ l’homme de loi, мелкій сельскій стряпчій, завистникъ и теоретикъ, овладѣваетъ крестьяниномъ. Въ этомъ заключается опасный симптомъ, указывающій на путь, которымъ пойдетъ революція: l’homme du peuple est endoctriné par l’avocat, l’homme à piqué se laisse mêner par l’homme à phrases.