Толпа милуетъ и казнитъ. Она освобождаетъ отцеубійцу, котораго собирались предать казни.
Редакторъ популярнѣйшей въ то время газеты, молодой Лустало, такъ много содѣйствовавшій успѣху теоріи народовластія и самомнѣнію толпы, въ это время слѣдующимъ образомъ описываетъ состояніе Парижа: «Вообразите себѣ человѣка, у котораго каждая рука, каждая нога, каждый членъ имѣлъ бы особый разумъ и особую волю, у котораго одна нога захотѣла бы шагать, а другая оставаться въ покоѣ, у котораго желудокъ требовалъ бы пищи, а глотка съёжилась, у котораго ротъ началъ бы пѣть, въ то время когда глаза стали бы клониться ко сну — и вы получите поразительно вѣрный образъ столицы».
Но этотъ развинченный господинъ продолжаетъ голодать. Несмотря на новую жатву, въ Парижѣ хлѣба мало и онъ дорогъ. Напрасно тощая городская казна ежедневно тратитъ 30.000 фр. на удешевленіе хлѣба у булочниковъ, напрасно единственно оставшійся вѣрнымъ отрядъ — швейцарцы — маршируютъ день и ночь между Парижемъ и Руаномъ, охраняя хлѣбный подвозъ. — А число безработныхъ страшно ростетъ. При первой вспышкѣ террора, богатые люди, проживающіе въ Парижѣ свои деньги, спасаются бѣгствомъ. Швейцарія такъ наполняется бѣглецами, что наемная плата за дома равняется цѣнѣ ихъ. Изъ Парижа исчезаютъ иностранцы, уѣзжаетъ герцогиня Инфантадо, прожившая тамъ 800.000 франковъ — остаются всего три англичанина, А вмѣстѣ съ тѣмъ теряютъ мѣста и заработокъ тысячи лакеевъ, поваровъ, парикмахеровъ, портныхъ и другихъ ремесленниковъ. — «Я видѣлъ, пишетъ Бальи въ своихъ замѣткахъ, купцовъ и ювелировъ, просившихъ, какъ милостыни, чтобъ ихъ приняли въ число землекоповъ, получавшихъ 20 су въ день».
На такой почвѣ политическая агитація могла имѣть громадный успѣхъ. И она продолжалась. Какое дѣло было фанатикамъ анархіи, что Франція получила Національное собраніе и даже такое, которое отняло у правительства всякую власть. Имъ нужно было подчинить себѣ и правительство и самое Національное собраніе, засѣдавшее при королѣ въ Версалѣ. На этотъ предметъ у нихъ была и своя теорія. Эта теорія стара и нова. Она стара, потому, что въ сущности — это давно извѣстное l’Etat c’est moi (государство это я), но только навыворотъ. Нова она потому, что въ то же время опирается на «Общественный договоръ»: «Въ правительствѣ хорошо устроенномъ народъ въ своей совокупности — настоящій государь (le véritable souverain). Наши делегаты только для того избраны, чтобы исполнять наши приказанія. По какому праву глина посмѣла бы ослушаться горшечника!» Въ этомъ силлогизмѣ очевидно недостаетъ одного члена; онъ подразумѣвается и каждому анархисту понятенъ: «Народъ — это мы».
Эта теорія имѣетъ свой органъ — непрерывный митингъ въ Пале-Роялѣ. Тамъ говорятъ рѣчи, ставятъ на голоса предложенія, дѣлаютъ постановленія. Въ преніяхъ и голосованіяхъ участвуютъ здѣсь всѣ тѣ, кто не состоитъ въ спискахъ парижскихъ избирателей или кто предпочитаетъ красоваться на болѣе видной и шумной эстрадѣ. Этотъ самодержавный митингъ имѣетъ своихъ вождей. Ихъ характеристика у Тэна коротка, но многозначительна. Тутъ и Камиллъ Демуленъ, прокуроръ народной расправы — «адвокатъ безъ дѣлъ, обитатель меблированныхъ комнатъ, обремененный долгами». Съ торжествующей улыбкой Демуленъ сообщаетъ своимъ слушателямъ, что многіе въ столицѣ называютъ его виновникомъ революціи. Лустало, недавно зачисленный въ адвокаты при парламентѣ въ Бордо и переселившійся въ Парижъ. Дантонъ, второстепенный адвокатъ изъ Шампаньи, купившій свое мѣсто на занятыя деньги и перебивающійся лишь благодаря луидору, еженедѣльно получаемому отъ тестя, лимонадчика. Бриссо, странствующій литераторъ, побывавшій и въ Англіи и Америкѣ, но вывезшій оттуда лишь продранные локти и ложныя представленія. Наконецъ Маратъ, неудачникъ въ литературѣ, потерпѣвшій крушеніе въ наукѣ и философіи, фальсификаторъ своихъ собственныхъ опытовъ, уличенный въ этомъ физикомъ Шарлемъ и съ высоты своихъ безмѣрныхъ научныхъ претензій спустившійся на скромное мѣсто врача при конюшняхъ графа д’Артуа. Если Демуленъ — прокуроръ фонаря, то Маратъ — присяжный доносчикъ и ябедникъ самодержавнаго народа. Одного его слова было достаточно, чтобы погубить въ Канѣ (Caen) маіора де Бельзёнсъ. Теперь онъ занимается доносами на короля, министровъ, администрацію, судебное сословіе, адвокатовъ, финансистовъ, университеты — всѣ они находятся у него «подъ подозрѣніемъ». «Правительство, возвѣщаетъ онъ, скупаетъ пшеницу для того, чтобъ мы оплачивали на вѣсъ золота отравленный хлѣбъ».
Подъ руководствомъ такихъ вождей Пале-Рояль считаетъ себя въ правѣ направлять и даже замѣнять собою Національное собраніе. Почему же нѣтъ? Вѣдь это онъ «спасъ народъ» въ іюльскіе дни, онъ — очагъ патріотизма, онъ своими рѣчами и брошюрами просвѣтилъ народъ и всѣхъ, даже солдатъ обратилъ въ патріотовъ. И на самомъ дѣлѣ митингъ постановляетъ, что необходимо прогнать восвояси депутатовъ, «невѣжественныхъ, подкупленныхъ и подозрительныхъ». Тѣмъ болѣе, что наступило время рѣшенія самыхъ важныхъ вопросовъ: Собраніе въ Версалѣ разсматриваетъ основанія будущей конституціи. Слѣдуетъ ли держаться теоріи раздѣленія властей, которую Монтескьё считалъ необходимой гарантіей свободы, и завести верхнюю палату? Слѣдуетъ ли предоставить монарху самостоятельное участіе въ законодательной власти или лишь право временной отсрочки принятыхъ Національнымъ собраніемъ законовъ (veto suspensif). На Національное собраніе нельзя положиться. Даже Мирабо измѣняетъ и стоитъ за самостоятельную роль монархіи въ конституціи (veto absolu).
Тогдашніе агитаторы обладали разными средствами производить давленіе на Версальское собраніе. Прежде всего помѣщеніемъ на галлереи вѣрныхъ людей, которые поддерживали рукоплесканіями патріотическихъ депутатовъ и криками запугивали измѣнниковъ. Исполнителями этого порученія служили солдаты, переодѣтые въ штатское платье и чередовавшіеся на своемъ посту. Тутъ были и женщины, навербованныя куртизанкой Теруанъ де Мерикуръ. А передъ дверью Собранія прогнанные лакеи, дезертиры и женскій сбродъ подносили къ лицу депутатовъ кулакъ и грозили имъ «фонаремъ». Въ Пале-Роялѣ составляли списки депутатовъ, голосовавшихъ противъ «народа», а газеты и частныя письма распространяли ихъ имена по провинціямъ. Сами депутаты получали угрожающія письма. Епископа Лангрскаго, предсѣдательствовавшаго тогда въ Національномъ собраніи, предупредили, что «15.000 человѣкъ готовы произвести иллюминацію въ усадьбахъ депутатовъ, и въ особенности въ вашей собственной». Секретари Собранія оповѣщены, что двѣ тысячи писемъ будутъ отправлены въ провинціи, чтобы довести до свѣдѣнія народа о поведеніи дурныхъ депутатовъ. «Ваши дома будутъ отвѣчать за ваши голоса — подумайте объ этомъ и убирайтесь».
Но былъ путь еще болѣе непосредственный; 1-го августа пять депутацій, во главѣ одной изъ нихъ Лустало, отправляются изъ Пале-Рояля въ ратушу съ требованіемъ, чтобы Коммуна барабаннымъ боемъ собрала гражданъ для выбора новыхъ депутатовъ, и постановила, чтобы Національное собраніе отсрочило свои засѣданія, пока дистрикты и провинція не выскажутся по вопросу о вето. На слѣдующій день является новая депутація изъ Пале-Рояля, которая для большей ясности къ словамъ присоединяетъ жесты: введенные въ засѣданіе Коммуны депутаты обхватываютъ руками свою шею, показывая наглядно, что, если члены Коммуны не исполнятъ требованія, они будутъ повѣшены.
Эти угрозы и запугиванія производились не напрасно. Разные депутаты третьяго штата признавались, что они отказались отъ верхней палаты потому, что не хотятъ подвергнуть своихъ женъ и дѣтей въ провинціи опасности жизни (les faire égorger). А Мунье сообщаетъ, что болѣе 300 членовъ этого штата, т. е. его половина, рѣшили поддерживать полное королевское вето — это значитъ, что при помощи членовъ двухъ первыхъ штатовъ прочность монархіи могла быть обезпечена въ конституціи. Но 10 дней спустя большинство отступается отъ этого рѣшенія, многіе изъ привязанности къ королю, опасаясь всеобщаго волненія и не желая подвергнуть опасности жизнь королевской семьи. Туре, избранный 1-го августа предсѣдателемъ умѣренною частью Собранія, отказывается принять избраніе, потому что Пале-Рояль грозилъ прислать шайку головорѣзовъ, чтобы убить его вмѣстѣ съ тѣми, кто подавалъ за него голосъ, и по рукамъ стали ходить проскрипціонные списки съ именами разныхъ депутатовъ.
Но всего этого, очевидно, недостаточно: есть только одно вѣрное средство подчинить пароду Собраніе и исполнительную власть (le pouvoir exécutif), т. е. короля — перевести ихъ въ Парижъ подъ непосредственное воздѣйствіе митинговъ и улицы. Мысль эта виситъ въ воздухѣ. Уже 30 августа сумасшедшій маркизъ Сентъ-Юрюгъ, самый шумный бульдогъ (aboyeur) Пале-Рояля , отправляется на Версаль съ толпой въ 1.500 человѣкъ. Но дѣло требуетъ болѣе усиленной агитаціи и систематической подготовки. На послѣднее указываетъ то обстоятельство, что въ рукахъ у босяковъ, принявшихъ участіе въ экспедиціи, были золотыя монеты. Это по всей вѣроятности, деньги герцога Орлеанскаго, котораго его приближенные прочили въ намѣстники короля.