Въ большомъ цивилизованномъ государствѣ тотъ, кто овладѣлъ головой, распоряжается и всѣмъ тѣломъ; въ силу того, что ими всегда руководили сверху, французы пріобрѣли привычку ожидать этого руководства. Провинціалы невольно обращаютъ свои взоры на столицу, и въ дни кризиса они выбѣгаютъ на большую дорогу, чтобы узнать отъ курьера, какое правительство имъ выпало на долю. Въ чьи бы руки ни попало центральное правительство, большинство населенія его принимаетъ или подчиняется ему. Ибо, во-первыхъ, большинство изолированныхъ группъ, которыя желали бы видѣть его ниспровергнутымъ, не дерзаютъ вступить съ нимъ въ борьбу — оно кажется имъ слишкомъ сильнымъ; благодаря застарѣлой рутинѣ, они воображаютъ, что за нимъ вдали стоитъ вся великая Франція, которая по его мановенію сокрушитъ ихъ своею массой. Во-вторыхъ, если какія-нибудь группы вздумаютъ ниспровергать его, они не въ силахъ вынести борьбу съ нимъ — оно слишкомъ сильно для нихъ. На самомъ дѣлѣ, они еще не организованы, а оно уже готово, благодаря послушному персоналу, завѣщанному ему падшимъ правительствомъ. Монархія или республика — чиновникъ каждое утро является въ свою канцелярію, чтобы направить по назначенію присланныя ему бумаги. Монархія или республика — жандармъ каждый вечеръ дѣлаетъ свой обходъ, чтобы арестовать людей, обозначенныхъ въ его повѣсткѣ. Лишь бы приказъ пришелъ сверху и іерархическимъ путемъ — онъ будетъ исполненъ, и съ одного конца государства до другого машина съ своей сотней тысячъ колесъ работаетъ успѣшно подъ давленіемъ руки, захватившей рукоятку. Нужно только вертѣть этой рукояткой рѣшительно, сильно и безцеремонно, а всѣ эти свойства у якобинца въ наличности.

Прежде всего онъ увѣренъ въ себѣ. Тэнъ описываетъ необычайный эфектъ, который должна была производить доктрина въ мозгу зауряднаго якобинца, столь мало подготовленномъ, столь ограниченномъ по сравненію съ обширностью идеи, захватившей его. Въ этой доктринѣ онъ находитъ полную философскую систему, соціологію, философію исторіи, понятіе о будущемъ человѣчества, аксіомы абсолютнаго права — и все это въ нѣсколькихъ формулахъ — краткихъ и точныхъ, какъ: религія — суевѣріе; монархія — узурпація; всѣ священники — обманщики; всѣ государи — тираны... Такія мысли въ такомъ мозгу подобны потоку, который все съ собой уноситъ — и послѣднюю каплю разсудка. Нельзя безнаказанно превратиться изъ второстепеннаго адвоката или простого рабочаго въ апостола и спасителя рода человѣческаго.

Тэнъ приводитъ образцы помраченія ума у нѣкоторыхъ, даже лучшихъ представителей революціонной партіи. За нѣсколько дней до 10 августа, когда жирондинцы въ союзѣ съ парижскими якобинцами и бандитами сокрушили конституціонную монархію и открыли путь террору, Роланъ говорилъ со слезами на глазахъ: «Если свобода умретъ во Франціи, она навсегда погибнетъ для остального міра; всѣ надежды философовъ будутъ обмануты; самая жестокая тиранія угнететъ землю». А въ первомъ засѣданіи Конвента, когда честный, но недалекій Грегуаръ провелъ декретъ объ уничтоженіи королевской власти, онъ былъ внѣ себя при мысли о великомъ благодѣяніи, которое онъ оказалъ роду человѣческому: «Я признаюсь, — говоритъ онъ, — что восторгъ лишилъ меня на нѣсколько дней аппетита и сна». А заурядные якобинцы? — Одинъ изъ нихъ воскликнулъ съ трибуны: «Мы станемъ богами» (un peuple de dieux). Одинъ изъ сподвижниковъ Сенъ-Жюста заявилъ: «Люди бывали въ горячкѣ цѣлые сутки; у меня она продолжалась 12 лѣтъ».

У людей въ бѣлой горячкѣ физическія силы и смѣлость удвояются. Но у якобинцевъ еще одно важное преимущество передъ другими французами: фанатизмъ отшибъ у нихъ моральное чутье, и они не знаютъ сдержекъ совѣсти. И въ политической борьбѣ есть непозволительныя дѣйствія; людское большинство, если оно честно и разумно, воздерживается отъ нихъ. Ему, — говоритъ Тэнъ, — несвойственно (elle répugne) нарушать законъ, ибо одно нарушеніе закона ведетъ за собой нарушеніе прочихъ. Ему несвойственно сверженіе установленнаго правительства; ибо всякое междуцарствіе есть возвращеніе къ дикому состоянію. Ему несвойственно вызывать народный бунтъ, ибо это значитъ предоставить общество на произволъ безсмысленной и грубой толпы. Ему несвойственно дѣлать изъ правительства орудіе конфискацій и казней — ибо оно считаетъ его естественнымъ назначеніемъ охраненіе собственности и жизни. Вотъ почему передъ якобинцемъ, который все это себѣ позволяетъ — большинство подобно безоружному человѣку въ схваткѣ съ вооруженнымъ. По принципу якобинцы презираютъ законъ — ибо единственный для нихъ законъ — произволъ во имя народа. Они безъ колебаній возстаютъ противъ правительства, потому что оно въ ихъ глазахъ прикащикъ, котораго народъ всегда можетъ выгнать въ шею. Всякій бунтъ имъ пріятенъ, ибо этимъ путемъ народъ возстановляетъ свою неотъемлемую верховную власть. Диктатура имъ по душѣ; ибо съ ея помощью народъ входитъ въ обладаніе своей неограниченной власти. Притомъ, какъ казуисты, они признаютъ, что цѣль оправдываетъ средства. «Надобно возстановить народный макіавелизмъ», — сказалъ, обращаясь къ парижскимъ товарищамъ, депутатъ ліонскихъ якобинцевъ Леклеркъ, — нужно стереть съ лица Франціи все, что въ ней нечисто... Меня, конечно, будутъ называть разбойникомъ, но есть средство стать выше клеветы: это истребить клеветниковъ».

Вотъ почему якобинецъ побѣдилъ въ революціи прочія партіи. Тэнъ въ сжатой, реалистической метафорѣ изображаетъ побѣдоносное шествіе якобинцевъ къ власти.

* * *

Указавъ въ своей характеристикѣ якобинцевъ свойства, обезпечивавшія за ними безусловный успѣхъ въ будущемъ, Тэнъ изображаетъ въ подробномъ историческомъ изложеніи ихъ постепенное приближеніе къ цѣли — до 2 іюня 1793 г., когда, изгнавши съ помощью парижской черни своихъ соперниковъ жирондинцевъ изъ Конвента, они захватили верховную власть. Тэнъ представляетъ этотъ захватъ власти въ видѣ двухлѣтней осады государственной цитадели, ведущейся «съ вѣрнымъ инстинктомъ» — болѣе вѣрнымъ, чѣмъ у тѣхъ «factieux», которые сто съ лишнимъ лѣтъ позднѣе вздумали, на нашихъ глазахъ, прилагать тотъ же маневръ къ цитадели болѣе крѣпкой.

Выло бы слишкомъ длинно отмѣчать всѣ этапы въ этой осадѣ. Мы ограничимся наиболѣе важными, въ которыхъ обнаруживаются особенно ярко или тактика якобинцевъ или промахи ихъ противниковъ и соперниковъ. Первый значительный успѣхъ имъ удалось одержать на выборахъ осенью 1791 года. Предстояли выборы въ выборщики и въ депутаты Законодательнаго собранія, которое должно было замѣнить собою Учредительное или Національное собраніе, а также и переизбраніе на разныя административныя должности. Передъ этими выборами произошло событіе, сильно повліявшее на настроеніе избирателей — попытка короля уѣхать изъ Парижа, его плѣненіе и петиція якобинцевъ о лишеніи его власти, приведшая къ кровавому столкновенію на Марсовомъ полѣ между якобинцами и Національной гвардіей.

Эта смѣлая антимонархическая демонстрація образумила наконецъ даже лѣвыхъ въ Національномъ собраніи и оно употребило послѣдніе мѣсяцы своего существованія, чтобъ пересмотрѣть конституцію и усилить при этомъ правительственную власть. Всѣ члены Національнаго собранія, за исключеніемъ семерыхъ, вышли изъ Якобинскаго клуба, въ ихъ числѣ и основатели его Дюпоръ съ товарищами, и образовали новый клубъ — Фёльяновъ. Но было уже поздно. Національное собраніе надѣлало слишкомъ много ошибокъ. Одною изъ нихъ было постановленіе, лишавшие его членовъ права избираться въ слѣдующее собраніе; другою — включеніе въ присягу вѣрности конституціи признаніе церковнаго устава, неодобреннаго папою, вслѣдствіе чего многіе католики были устранены отъ избирательныхъ урнъ. Якобинцы сумѣли воспользоваться этими промахами. Ихъ тактика заключалась въ томъ, чтобы запугивать кандидатовъ и избирателей противнаго имъ лагеря и дать такимъ образомъ своему меньшинству перевѣсъ надъ большинствомъ. Пріемы этой тактики были очень просты. Въ мѣстечкѣ Мортанѣ, напр., мѣстный клубъ изъ 12 человѣкъ подъ предсѣдательствомъ повара при извѣстіи о выѣздѣ короля объявилъ, что дворяне и попы дали королю деньги для выѣзда и устройства контръ-революціи, и обнародовалъ списки виновныхъ съ обозначеніемъ суммъ, данныхъ каждымъ. На этомъ основаніи начали производиться домовые обыски, отбираніе оружія — господство террора. При этомъ террорѣ производились выборы. Въ Эсѣ, при чтеніи списка выборщиковъ предсѣдателемъ, его прерываютъ, объявляя, что онъ, какъ аристократъ и фанатикъ, не можетъ ни говорить, ни подавать голосъ въ собраніи, и выгоняютъ его. Въ Даксѣ, отъ мѣстнаго якобинскаго клуба также отдѣлились, какъ и въ Парижѣ — фёльяны, т. е. конституціоналисты. На выборахъ двое изъ нихъ протестуютъ противъ участія въ выборахъ слуги, исключеннаго регламентомъ. Тотчасъ на нихъ бросаются якобинцы, избиваютъ ихъ, тащатъ за волосы, ранятъ штыкомъ и арестовываютъ. Черезъ недѣлю назначаются новые выборы; на этотъ разъ явились одни якобинцы — они сами себя избираютъ въ муниципалитетъ, который, несмотря на приказъ департамента освободить заключенныхъ, сажаетъ ихъ уже въ тюрьму.

Въ деревняхъ избирательная тактика также очень проста: якобинскіе ораторы «обѣщаютъ арендаторамъ собственность и доходы владѣльцевъ». Этими пріемами якобинцамъ удалось захватить въ свои руки «третью часть» вакантныхъ мѣстъ. До сихъ поръ они только маленькими кучками пролѣзали въ цитадель; на этотъ разъ они прорвались туда толпой — Петіонъ избранъ мэромъ Парижа, Манюэль прокуроромъ-синдикомъ, Дантонъ его помощникомъ, Робеспьеръ — уголовнымъ обвинителемъ. Въ первую же недѣлю 136 новыхъ депутатовъ записались въ Якобинскій клубъ; изъ общаго числа членовъ Законодательнаго собранія около 250, т. е, одна треть, принадлежитъ къ ихъ партіи.