Новое собраніе не было якобинскимъ, но оно, не вѣдая того, играло въ руку якобинцамъ. Оно было по своему составу и настроенію непосредственнымъ плодомъ промаховъ Учредительнаго собранія. Превращеніе Франціи въ избирательные митинги могло въ результатѣ выдвинуть только руководителей и говоруновъ этихъ митинговъ. Собраніе состояло изъ выскочекъ (parvenus) новаго режима: въ немъ было 264 члена департаментской администраціи, 109 уѣздной администраціи, 125 мировыхъ судей и общественныхъ обвинителей, 68 мэровъ и членовъ муниципалитетовъ и десятка два епископовъ, священниковъ, примкнувшихъ къ революціи, и офицеровъ Національной гвардіи, всего- па-всего 566 выборныхъ чиновниковъ, которые въ теченіе 20 мѣсяцевъ управляли Франціей подъ высокой рукой своихъ избирателей, «послушные бунту, уступчивые передъ всѣми требованіями черни, съ потокомъ чувствительныхъ фразъ и банальныхъ отвлеченностей на устахъ».
По своему общественному положенію въ числѣ 745 депутатовъ было 400 адвокатовъ, нѣсколько десятковъ духовныхъ лицъ, поэтовъ и литераторовъ. Большинство было моложе 30 лѣтъ, а 60 даже моложе 26 лѣтъ. Отсюда понятно ихъ отношеніе къ предшественникамъ.
«Большинство ихъ, по словамъ Малуэ, не будучи рѣшительно противъ монархіи, были враждебны двору, дворянству и духовенству, видѣли вокругъ себя только заговоры и полагали, что защищаться надо, наступая. Между ними были люди съ талантомъ, но безъ опытности; имъ недоставало даже той, которую мы пріобрѣли. Наши депутаты изъ патріотовъ, по крайней мѣрѣ въ большей части, сознавали свои ошибки; у этихъ этого не было; они были готовы вновь начинать (т. е. революцію)». Политически они раздѣлялись на слѣдующія группы: Правую составляли около сотни депутатовъ, честные и стойкіе, стоявшіе за конституцію. Но между ними не было людей, выдававшихся особымъ вліяніемъ. Изъ 400 депутатовъ, составлявшихъ центръ, 164 записались въ клубъ фёльяновъ, а остальные объявили себя безпартійными (indépendants). Это значитъ, что они держатся монархическихъ традицій, не довѣряютъ якобинцамъ и противники насилій. Но революціонный катехизисъ не утратилъ для нихъ своей притягательной силы. Они хотѣли бы соблюдать конституцію, но не видятъ опасности въ анархіи и съ полнымъ отсутствіемъ характера, единства и смѣлости, колеблятся между противоположными желаніями.
Лѣвую составляютъ 136 приписавшихся къ якобинскому клубу депутатовъ и около сотни другихъ. Между этими выдается группа депутатовъ изъ департамента Жиронды, получившихъ скоро преобладающее значеніе въ Законодательномъ собраніи и давшихъ имя примкнувшей къ нимъ партіи. Это энтузіасты отвлеченной политики; ихъ убѣжденія безусловны; они гордятся своей вѣрой въ нихъ. Они того мнѣнія, что если принципы вѣрны, нужно примѣнять ихъ безъ оговорокъ; кто останавливается на пути, тому недостаетъ сердца или ума. Что до нихъ, то они, конечно, имѣютъ въ виду идти впередъ до конца; съ самоувѣренностью молодыхъ людей и теоретиковъ, они выводятъ свои крайнія заключенія и гордятся своей вѣрой въ нихъ. Они не скрывали, — говоритъ одинъ изъ современныхъ наблюдателей, — своего полнаго презрѣнія къ своимъ предшественникамъ, считая ихъ людьми съ ограниченнымъ полемъ зрѣнія, съ предразсудками, людьми не умѣвшими воспользоваться обстоятельствами. На всякія замѣчанія они отвѣчали насмѣшливой улыбкой, признакомъ безплоднаго ума и самолюбія. Когда имъ указывали на опытъ жизни, то они отрицали самые достовѣрные факты и оспаривали самыя очевидныя замѣчанія, противоставляя имъ какія нибудь общія мѣста, правда краснорѣчиво выраженныя. Они переглядывались, какъ будто они одни достойны взаимно понимать другъ друга, и ободряли другъ друга мнѣніемъ, что всякое несогласіе съ ихъ точкой зрѣнія проистекаетъ изъ малодушія.
Самымъ выдающимся представителемъ лѣвой былъ маркизъ де Кондорсе, не принадлежавшій въ тѣсномъ смыслѣ къ Жирондѣ. Характеристика этого передового мыслителя того времени у Тэна замѣчательна не только какъ психологическій портретъ, но какъ поразительный обращикъ политическаго недомыслія, столь распространеннаго во время революціи между «законодателями и фабрикантами конституцій»: холодный фанатикъ, уравнитель по системѣ, убѣжденный, что математическій методъ приложимъ къ соціальнымъ наукамъ, воспитанный на отвлеченностяхъ, ослѣпленный формулами — самый химерическій изъ ложно направленныхъ умовъ. Никогда не было человѣка болѣе знакомаго съ книгами и менѣе знавшаго людей; никакой поклонникъ научной точности не искажалъ въ такой степени смысла фактовъ. За два дня до 20 іюня среди дикаго озвѣрѣнія онъ восторгался «спокойствіемъ народа и здравому разсужденію толпы». «Можно думать, — говорилъ онъ, — по тому, какъ хорошо народъ даетъ себѣ отчетъ въ совершающихся событіяхъ, что онъ ежедневно посвящаетъ нѣсколько часовъ изученію аналитической геометріи». Два дня спустя послѣ 20 іюня, онъ, Кондорсе, восхищался красной феской, которую навязали Людовику XVI: «Эта корона достойна всякой другой и Маркъ Аврелій не отказался бы отъ нея».
При такомъ составѣ и руководствѣ собранія, самые лучшіе рѣчи, по замѣчанію Тэна, были отмѣчены тѣмъ же недостаткомъ — воспаленіемъ мозга, маніей громкихъ словъ, привычкой ступать на ходуляхъ, неспособностью видѣть вещи на самомъ дѣлѣ существующія, и говорить о нихъ, какъ онѣ есть. Даже лучшимъ ораторамъ вредили ихъ школьныя познанія, и современный міръ виднѣлся имъ лишь сквозь дымку классическихъ воспоминаній. Одинъ негодуетъ на папу за то, что онъ держитъ въ рабствѣ потомковъ Катона и Сцеволы. Другой требуетъ, чтобы около владѣтельныхъ князей Германіи былъ обведенъ кругъ Попилія. Третій, предлагая за безденежьемъ срубать національные лѣса, взываетъ къ воспоминаніямъ о солдатахъ Цезаря, срубавшихъ священныя рощи галловъ.
Но въ Законодательномъ собраніи были не одни ораторы съ классическимъ образованіемъ — были и митинговые. А что говорили эти ученыя обезьяны — perroquets sifflés, какъ ихъ величаетъ Тэнъ, это лучше прочесть въ самомъ оригиналѣ.
Не однѣ ораторскія рѣчи поддерживали постоянное возбужденіе въ Собраніи. Той же цѣли служили и безконечныя «гражданскія» демонстраціи, на которыя Собраніе тратило не мало времени. То оно привѣтствуетъ женатаго ксенза, ради почета сажаетъ его съ его супругой на скамью депутатовъ и слушаетъ его тирады противъ безбрачія, то принимаетъ «гражданокъ Парижа, предлагающихъ предаваться военнымъ упражненіямъ и просящихъ разрѣшить имъ взять командира изъ бывшихъ гвардейцевъ»; то выслушиваетъ депутацію дѣтей, выражающихъ сожалѣніе, что ихъ ножки не позволяютъ имъ маршировать, вѣрнѣе полетѣть противъ тиранновъ; то амнистированныхъ каторжниковъ взбунтовавшагося полка въ сопровожденіи дикой толпы — разные клубы и делегаціи изъ провинцій то съ декламаціями, то съ угрозами. Но народъ свободно является въ Собраніе не только въ видѣ отдѣльныхъ депутацій, онъ всегда тутъ налицо, чтобы наблюдать за своими ставленниками, поощрять однихъ, запугивать другихъ. «Верхній народъ» на галлереяхъ становится судьею «нижняго народа», вмѣшивается въ пренія, заставляетъ молчать ораторовъ, оскорбляетъ предсѣдателя, приказываетъ докладчику уходить съ трибуны.
Никакіе протесты, никакія правила и афиши не помогаютъ. Безобразія на галлереяхъ находятъ постоянную защиту со стороны якобинскихъ депутатовъ. «Выступленіе трибунъ — порывъ патріотизма», провозгласилъ одинъ изъ нихъ. «Требованіе заставить молчать крикуновъ», — говорилъ Шудьё, — «можетъ исходить только отъ тѣхъ, кто забываетъ почтеніе къ народу, нашему высшему судьѣ». «Нельзя выгонять виновниковъ замѣшательствъ — это значило бы исключить изъ нашихъ преній», — заявилъ Гранжневъ, — «тѣхъ, которые представляютъ собою настоящій народъ» (Ce qui est essentiellement peuple). При такихъ условіяхъ крики «долой министерскихъ», — «молчать рабы» и. т. и. не прерываются. Далю любимцы народа не всегда умѣютъ ему угодить, о чемъ свидѣтельствуютъ двѣ сливы, брошенныя въ лицо Бриссо: «Триста или четыреста индивидуумовъ, неизвѣстныхъ, бездомныхъ, сдѣлались сотрудниками, замѣстителями, судьями Законодательнаго собранія».
А внѣ стѣнъ Собранія продолжается его революціонное воспитаніе депутатовъ. Одного изъ нихъ на крыльцѣ Собранія какая-то мегера схватила за волосы: «Склони голову, здѣсь народъ, твой владыка». А 20-го іюня одинъ изъ патріотовъ, проходившихъ церемоніальнымъ маршемъ черезъ Собраніе, склонившись къ депутату, сказалъ: «Мерзавецъ, ты погибнешь отъ моихъ рукъ».