Эти угрозы производили свое дѣйствіе. Когда лѣвые настаивали на именномъ голосованіи, правые, по свидѣтельству одного изъ нихъ, теряли около ста голосовъ изъ числа тѣхъ, на которые они могли разсчитывать.
Такими способами якобинцы, составляя меньшинство въ Собраніи, заставляли его слѣдовать якобинской политикѣ. Такъ, вмѣстѣ того чтобы защищать мѣстныхъ собственниковъ отъ «легализованныхъ» погромовъ, Законодательное собраніе конфискуетъ имущества всѣхъ эмигрантовъ, не различая политическихъ отъ тѣхъ, которые были принуждены бѣжать именно господствовавшимъ беззаконіемъ. Вводя систему паспортовъ, оно подчиняетъ всѣхъ, кто остается на мѣстахъ, произволу якобинскихъ муниципалитетовъ. Оно доводитъ ихъ до нищенства, отмѣняя безъ выкупа тѣ поступленія, которыя Учредительное собраніе признало законными. Наконецъ, оно сожигаетъ въ государственныхъ хранилищахъ дворянскія грамоты.
Еще болѣе террористической политики оно держится по отношенію къ духовенству. Оно отнимаетъ у неприсягнувшихъ священниковъ ту небольшую пенсію, которую они должны были получать взамѣнъ отобранныхъ у нихъ церковныхъ имуществъ; оно предоставляетъ мѣстной администраціи право подвергать ихъ изгнанію безъ суда и, въ случаѣ возникшихъ религіозныхъ волненій, подвергать ихъ ссылкѣ — депортаціи. Оно уничтожаетъ всѣ духовныя и свѣтскія братства, даже тѣ, которыя посвящали себя уходу за больными въ госпиталяхъ или школьному преподаванію.
Но якобинцы, не дожидаясь окончательнаго паденія осаждаемой ими цитадели, начинаютъ брать приступомъ окружающіе ее отдѣльные верки. Въ замѣчательной главѣ о якобинскихъ движеніяхъ въ департаментахъ, Тэнъ открываетъ совершенно новую страницу въ исторіи революціи — въ исторіи — въ буквальномъ смыслѣ — завоеванія якобинскими клубами и общинами сосѣднихъ общинъ и департаментовъ. Особенно благопріятствовали утвержденію якобинства условія, въ которыхъ находилась Марсель, большой торговый городъ съ портовыми рабочими и матросами всякихъ національностей, часто безработныхъ и готовыхъ на всякія безчинства. Какъ будто не было Франціи и правитель- ства, марсельцы стали высылать вооруженныя толпы въ сосѣдніе города, водворять тамъ якобинскіе муниципалитеты и при этомъ производить самыя ужасныя изувѣрства надъ населеніемъ. Такъ были покорены Эсъ и Авиньонъ, гдѣ хозяйничалъ Журданъ, еще при старомъ порядкѣ разбойничавшій съ вооруженной шайкой по большимъ дорогамъ. «Гласьера» Авиньона, куда повергали трупы жертвъ, останется навсегда на ряду съ сентябрьскими убійствами печальнымъ памятникомъ революціи, произведенной во имя свободъ.
Нѣчто подобное происходило и въ другихъ департаментахъ. Безансонъ объявляетъ всѣ три административныя инстанціи Страсбурга недостойными довѣрія и вступаетъ въ лигу со всѣми якобинскими клубами Верхняго и Нижняго Рейна, чтобы добиться освобожденія якобинца, арестованнаго за провокаторство къ бунту. Уже въ апрѣлѣ 1792 якобинское завоеваніе простирается на 20 департаментовъ, а въ 60 другихъ проявляется въ меньшихъ преступленіяхъ, на которыя некому жаловаться, ибо въ 40 департаментахъ уголовные суды еще вовсе не установлены; а въ 43 остальныхъ суды запуганы или молчатъ, не имѣя средствъ, чтобы привести въ исполненіе свои приговоры.
Такова основа, заключаетъ Тэнъ, якобинскаго государства, — этой конфедераціи 1.200 олигархій, направляющихъ зависимый отъ нихъ пролетаріатъ по приказу, полученному изъ Парижа. Это полное организованное и дѣятельное государство съ центральнымъ правительствомъ, офиціальной газетой, правильной перепиской, объявленной во всеобщее свѣдѣніе политикой, съ своими мѣстными правителями и агентами; послѣдніе управляютъ страной на ряду съ парализованными администраціями или чрезъ посредство порабощенныхъ администрацій.
И въ этотъ складъ горючихъ матеріаловъ, готовый вспыхнуть, безмозглые люди бросили бомбу, ускорившую катастрофу, ихъ самихъ унесшую. Эта бомба — объявленіе войны сосѣднимъ монархіямъ — а люди, вызвавшіе войну — жиродинцы и предсѣдатель ихъ дипломатическаго комитета Бриссо. Долго господствовавшая у многихъ историковъ легенда о томъ, что война была навязана Франціи, давно опровергнута Зибелемъ, окончательно разрушена Тэномъ. Вопросы, составлявшіе въ то время предметъ раздора между Франціей и Германской имперіей, легко улаживались. Императоръ Леопольдъ соглашался заставить эмигрантовъ, скопившихся и вооружившихся около принцевъ, въ Кобленцѣ, разойтись и побудить нѣмецкихъ князей принять предложенное имъ Франціей денежное вознагражденіе за отмѣненные феодальные доходы ихъ въ Эльзасѣ. Но жирондинцы желали войны, которой опасались какъ Людовикъ ХVІ, такъ и якобинскіе вожди — по разнымъ причинамъ. Людовикъ потому, что онъ былъ врагъ всякихъ крутыхъ мѣръ и особенно кровопролитія — якобинцы же и особенно Робеспьеръ потому, что военный успѣхъ могъ бы возстановить авторитетъ и власть короля.
Иначе къ этому относились жирондинцы. Перенося въ область политики идейный фанатизмъ, они исполнились самоувѣренности и вѣры въ торжество своихъ идей, т. е. духа пропаганды. Но не это только было причиною ихъ желанія войны. Они тяготились конституціей и надѣялись, что война дастъ имъ возможность избавиться отъ нея. Въ этой затаенной мысли откровенно признавался ихъ вождь въ дипломатическихъ вопросахъ — Бриссо. Съ цѣлью завести въ Лондонѣ французскую школу, Бриссо побывалъ въ Англіи, потомъ былъ въ Америкѣ и потому считалъ себя свѣдущимъ въ иностранныхъ дѣлахъ. Онъ считалъ себя ловкимъ дипломатомъ, потому что постоянно носился съ сумбурными замыслами — то привлечь Англію, предоставивъ ей два лучшихъ порта Франціи, Кале и Дёнкирхъ, то выслать «десантъ» противъ Испаніи, то послать флотъ для завоеванія Мексики. По отношенію къ войнѣ съ Германіей онъ самъ признавалъ себя ея виновникомъ и не скрывалъ, почему онъ ее желалъ: «отмѣну королевской власти, вотъ что я имѣлъ въ виду при объявленіи войны», объявилъ онъ 4 окт, 1792 г. А позднѣе онъ же сказалъ: «Насъ всегда попрекали конституціей, а конституція могла пасть только при помощи войны», — оправдывая свою политику въ моментъ, когда она приняла неблагопріятный оборотъ (въ апрѣлѣ 1793 года).
Разсчетъ на этотъ разъ былъ вѣренъ. Ничто такъ не содѣйствовало паденію монархіи во Франціи и наступленію систематическаго террора, какъ война.
Тэнъ прекрасно выяснилъ, какъ подѣйствовало вторженіе прусскаго войска на массу французскаго крестьянства, и почему миролюбивымъ населеніемъ деревень овладѣло то враждебное къ королю настроеніе, которое обезпечивало торжество якобинцевъ. Освобожденные революціей, крестьяне увидали за штыками прусскихъ полковъ и шедшихъ съ ними эмигрантовъ призракъ стараго порядка — и историкъ въ сжатомъ раккурсѣ рисуетъ предъ нами этотъ старый порядокъ въ цѣломъ рядѣ образовъ, которые проносятся въ душѣ простолюдина. Вотъ часть этой картины: «имъ достаточно открыть глаза, чтобы обозрѣть обширный кругъ своихъ пріобрѣтеній, добытыхъ освободительнымъ движеніемъ: всѣ закономъ уничтоженные или фактически прекратившіеся, въ теченіе послѣднихъ трехъ лѣтъ, прямые и косвенные поборы; пиво на ихъ столѣ, стоющее теперь лишь два су бутылка, вино — шесть су бутылка, барскихъ голубей и заповѣдную дичь на вертелѣ въ ихъ кухнѣ, дрова изъ государственныхъ лѣсовъ въ ихъ клѣти, оробѣвшаго жандарма, исчезновеніе полиціи, доставшуюся имъ цѣликомъ во многихъ мѣстностяхъ жатву — въ силу того, что владѣлецъ не смѣетъ требовать принадлежащей ему части, судей, избѣгающихъ штрафовать ихъ, судебныхъ приставовъ, отказывающихся наложить арестъ на ихъ имущество! Привилегіи возстановились теперь въ ихъ пользу; общественныя власти смиренны передъ всякимъ ихъ скопленіемъ, послушно исполняютъ каждое ихъ требованіе, пассивны или безоружны по отношенію къ каждому ихъ безчинству, оправдываютъ или попускаютъ всякое съ ихъ стороны преступленіе! Тысячи офиціальныхъ рѣчей прославляютъ ихъ здравый смыслъ и великодушіе; ихъ блуза признана знаменемъ патріотизма; верховная власть въ государствѣ предоставлена санкюлотамъ ради ихъ достоинствъ и доблестей!»