Рис. 17. Народный судъ въ аббатствѣ 2 сент. 1792 г.
Но въ этой безднѣ моральной тьмы прорываются проблески человѣчности. Эти палачи за поденную плату обладаютъ гоноромъ. Провожая до дому освобожденнаго по суду, они не берутъ денегъ, а принимаютъ лишь угощеніе. «Мы эту работу производимъ не изъ-за денегъ: вашъ другъ обѣщалъ намъ рюмку вина; мы выпьемъ ее и вернемся на свой постъ». А внѣ этой работы они даже обнаруживаютъ чувствительность парижскаго рабочаго. Узнавъ, что въ «аббатствѣ» заключенныхъ оставили 26 часовъ безъ воды, одинъ изъ федератовъ хотѣлъ непремѣнно истребить тюремщика. А когда освободили Вебера — (молочный братъ королевы, оставившій мемуары), всѣ ему аплодируютъ «неистово» и обнимаютъ его съ восторгомъ на протяженіи ста шаговъ. Двое убійцъ, запачканные кровью, проводивши домой Бертрана, настаиваютъ, чтобы имъ позволили подняться съ нимъ; они желаютъ видѣть радость его семьи. Они терпѣливо ждутъ въ салонѣ, пока выйдутъ дамы; они растроганы при видѣ общаго счастья, долго остаются, отказываются отъ денегъ и, уходя, благодарятъ.
Всего поразительнѣе проявленіе «врожденной» вѣжливости. Носильщикъ, желая обнять освобожденнаго, проситъ позволенія это сдѣлать; мегеры, аплодировавшія убійствамъ, напускаются на людей, которые ведутъ Вебера, въ бѣлыхъ шелковыхъ чулкахъ, по лужамъ крови: «Будьте осторожны, вы заставляете monsieur ступать по крови». Но эти свѣтлыя крапинки на темной картинѣ, эти изумительныя противорѣчія въ человѣческомъ сердцѣ служатъ лишь къ обличенію тѣхъ, кто довелъ толпу до такого низкаго паденія. Подъ вліяніемъ винныхъ паровъ, которые смѣшиваются съ запахомъ бойни, убійцы теряютъ всякое человѣческое подобіе. Они вырываютъ сердце у убитаго и подносятъ къ зубамъ, какъ будто хотятъ грызть его. Изъ-за палача и каннибала выступаетъ обезумѣвшій революціонный идіотъ.
Въ женскомъ отдѣленіи тюремъ къ кровожадности примѣшивается низводящій человѣка ниже животнаго садизмъ. Принцессу Ламбаль, друга королевы, въ злобѣ замучили такъ быстро, что только ея трупъ могли подвергать безсмысленному глумленію. Но въ тюрьмѣ содержались и уголовныя преступницы: вдова казненнаго за отравленіе Дерю и букетчица Пале-Рояля, въ припадкѣ ревности изувѣчившая своего любовника, гвардейца. Про Дерю говорили, «что она должна быть страшно зла; если бы она могла, она сожгла бы Парижъ; да, конечно, она это и говорила». Достаточно поводовъ, чтобъ ее замучить истязаніями, внушенными сладострастіемъ. А букетчицу подвергли тому самому, за что она была приговорена.
Но дѣло пришло къ концу. Нѣтъ ли еще дѣла? спрашивалъ убійца въ опустѣвшемъ дворѣ тюрьмы, и двѣ женщины ему отвѣтили: «Если нѣтъ, то надо его найти».
И они нашли его. Подобные хищнымъ звѣрямъ, лизнувшимъ крови, они набросились на мѣста заключенія простыхъ уголовныхъ преступниковъ, на дома, гдѣ содержались штрафованныя проститутки, бродяги и старые нищіе, на пріютъ для исправленія подростковъ. «Все это никуда негодный народъ и стоитъ дорого содержать». Въ Салпетріерѣ, гдѣ содержались проститутки, былъ также пріютъ для дѣвушекъ. Здѣсь съ убійствами чередовались изнасилованія. Но верхъ ужаса представляетъ Бисетръ, гдѣ находились мальчики отъ 12 до 17 лѣтъ, помѣщенные туда для исправленія родителями и хозяевами. «Шайка
убійцъ не признала своихъ дѣтенышей и ни одного не пощадила. Когда на другой день стали разбирать груду труповъ, одинъ имѣлъ видъ «спящаго — Божьяго ангела», другіе всѣ были страшно изуродованы. «На этотъ разъ, — заключаетъ Тэнъ, — мы опускаемся ниже человѣка, въ низменные слои животнаго царства, ниже волка, ибо даже волки не давятъ волчатъ».
Эти слова имѣютъ въ устахъ Тэна болѣе глубокое значеніе, чѣмъ простое сравненіе. Они сказаны историкомъ, который никогда не теряетъ изъ вида своей антропологической теоріи. А эта теорія была формулирована имъ словами: «Человѣкъ — плотоядное существо; онъ таковъ по своей природѣ и по физическому строенію, и никогда ни въ его природѣ, ни въ его строеніи не исчезнетъ этотъ первоначальный складъ. У человѣка клыки (il а des canines), какъ у собаки и у лисицы, и подобно собакѣ и лисицѣ первобытный человѣкъ вонзалъ свои клыки въ мясо другихъ существъ. Потомки его терзали другъ друга, съ каменными орудіями въ рукахъ, изъ- за куска сырой рыбы. Въ настоящее время онъ все еще тотъ же; нравы его смягчились, но природа его не преобразилась. Война царствуетъ, какъ прежде, только она ограничена относительно мѣста и времени»...
Никогда, можетъ быть, исторія не представляла столько подспорья для антропологической теоріи, выводящей человѣка непосредственно изъ царства животныхъ, какъ въ революціонную эпоху. Тэнъ искусно воспользовался поразительными контрастами и противорѣчіями, которые заключаетъ въ себѣ ея исторія. Революція, исходившая изъ представленія о человѣкѣ, какъ о разумномъ существѣ, одушевлявшаяся идеей величайшаго духовнаго блага — свободою, тотчасъ же раскрыла дверь самымъ дикимъ проявленіямъ человѣческаго звѣрства. За «деклараціей правъ человѣка» послѣдовали сентябрьскія убійства. Историки-классики исключительно настаивали на первомъ изъ этихъ моментовъ и подводили всю революцію подъ идею объявленія правъ человѣка. Держась «натуралистическаго» метода и исходя изъ наблюденія надъ фактами, Тэнъ нашелъ въ нихъ подтвержденіе своей антропологической теоріи о происхожденіи человѣка и своему убѣжденію, что политическія теоріи раціонализма и деклараціи правъ человѣка — рядъ разсудочныхъ, обманчивыхъ силлогизмовъ.
