На вершинѣ эстрады президентъ Конвента обращается къ 87 старѣйшимъ изъ делегатовъ, представляющимъ свои департаменты, и вручаетъ имъ ковчегъ, заключавшій въ себѣ конституціонную грамоту и итогъ голосованія; они съ своей стороны отдаютъ ему свои пики, которыя онъ собираетъ въ одинъ пучокъ, какъ символъ единства и нераздѣльности націи. Это моментъ высшаго энтузіазма; со всѣхъ концовъ громадной площади раздаются привѣтственныя ликованія; пушки салютуютъ удвоенными залпами; «небо и земля какъ будто откликаются, чтобы ознаменовать величайшую эпоху въ исторіи человѣчества».
Апологетъ якобинства, или историкъ-декораторъ, увлеклись бы этимъ зрѣлищемъ и изобразили бы въ восторженномъ тонѣ его эффектную сторону — историкъ-психологъ Тэнъ не отвлекается, глядя на него, отъ своего дѣла; онъ спокойно ждетъ этого момента, чтобы произвести свои наблюденія. Конечно, — говоритъ Тэнъ, — делегаты внѣ себя; ихъ нервный аппаратъ, напряженный до крайности, пришелъ въ слишкомъ сильное колебаніе; передъ ихъ очами разверзлось «тысячелѣтнее царство благодати на землѣ. Уже по пути, на площади Бастиліи, многіе обращались съ своею рѣчью къ вселенной; нѣкоторые, «охваченные пророческимъ духомъ», возвѣщали конституціи вѣчное существованіе. Они заявляютъ, что «возрождаются вмѣстѣ съ человѣчествомъ»; они смотрятъ на себя, какъ на творцовъ новаго міра; въ нихъ завершается исторія; будущее — въ ихъ рукахъ, они считаютъ себя богами на землѣ.
Въ этомъ кризисѣ «равновѣсіе разума въ зависимости — какъ у раскачавшихся вѣсовъ — отъ одного толчка, и вотъ подъ толчками фабрикантовъ энтузіазма въ делегатахъ совершается неожиданный поворотъ чувствъ, который уноситъ ихъ въ противоположномъ направленіи». Недаромъ заявляли они въ якобинскомъ клубѣ, что составляютъ съ парижскими якобинцами и террористами Конвента «единую, громадную и страшную гору, которая будетъ извергать огненную лаву на всѣхъ роялистовъ и на всѣхъ слугъ тираніи». Подъ вліяніемъ этого новаго фанатизма ихъ настроеніе круто измѣняется. Они только-что признали новую конституцію какой-то панацеей, а теперь готовы запрятать ее, какъ опасное лекарство, въ тотъ самый ящикъ, который они называютъ ковчегомъ. Они только что провозгласили свободу народа, а теперь готовы увѣковѣчить диктатуру Конвента!
Когда делегаты были доведены до высшей степени психическаго возбужденія, якобинскіе вожаки разыграли три искусно ими задуманныя и обставленныя политическія сцены, значеніе которыхъ рельефно изображено у Тэна. На другой день послѣ празднества, Конвентъ въ своемъ утреннемъ засѣданіи скромно объявляетъ, что его миссія окончена и что онъ приступаетъ къ подготовленію новыхъ выборовъ. Въ тотъ же вечеръ, въ засѣданіи якобинскаго клуба, Робеспьеръ высказываетъ какъ бы мимоходомъ рѣшающее слово: «Я чуть не забылъ самаго главнаго изъ моихъ соображеній; предложеніе, сдѣланное сегодня утромъ, имѣетъ лишь цѣлью замѣну членовъ очищеннаго (отъ жирондинцевъ) нынѣ Конвента — эмиссарами Питта и Кобурга»{56}. Присутствующіе якобинцы, конечно, громко вопіютъ противъ передачи власти врагамъ отечества — и делегаты шумно присоединяются къ нимъ. На другой день, 12 августа, разыгрался въ Конвентѣ заключительный актъ великой политической комедіи. Делегаты съ такимъ напоромъ нахлынули въ залу засѣданія, что весь Конвентъ скучился на лѣвой сторонѣ ея и предоставилъ гостямъ свои мѣста на правой (гдѣ раньше сидѣли жирондинцы) «для ея патріотическаго очищенія». Обезумѣвшіе отъ одушевленія делегаты превратили верховное собраніе французскаго народа въ анархическій клубъ, въ которомъ въ перемежку провозглашались самыя сумасбродныя предложенія. На этомъ дикомъ фонѣ развертывается, однако, во всемъ блескѣ политическій талантъ Дантона. Это былъ, несомнѣнно, самый ведикій моментъ въ жизни этого демагога. Изъ анархическихъ и кровожадныхъ воплей онъ извлекъ принципъ террора, какъ системы, т.-е. якобинской диктатуры. Онъ воспользовался состояніемъ почти невмѣняемости сбитыхъ съ толку делегатовъ для того, чтобы приписать имъ иниціативу террора и провозгласить въ общихъ чертахъ самую программу террора, а именно: заключеніе въ тюрьму «подозрительныхъ», реквизицію всѣхъ нужныхъ людей и припасовъ, сосредоточеніе всей правительственной силы въ рукахъ Комитета общественнаго спасенія и отправленіе восвояси самихъ делегатовъ подъ благовиднымъ предлогомъ. Всѣ эти предложенія были приняты огуломъ, и въ чаду рукоплесканій и криковъ зрители и актеры поклялись исполнить программу террора. Политическій фокусъ удался — le tour est fait — мнимое выраженіе народной воли освятило персоналъ, принципъ и самое названіе террора. Что же касается орудій политической операціи, то теперь оставалось лишь водворить ихъ на мѣсто. Делегаты — а ихъ вмѣшательства и протеста монтаньяры именно и опасались — высылаются каждый въ свое захолустье въ качествѣ агентовъ и миссіонеровъ парижскихъ террористовъ. Нѣтъ болѣе рѣчи о томъ, чтобы ввести въ дѣйствіе новую конституцію; она служила только для отвода глазъ, приманкой, сфабрикованной, чтобы лучше уловить рыбу въ мутной водѣ. По окончаніи ловли, эту приманку убираютъ для храненія въ видномъ мѣстѣ залы, въ маленькомъ художественномъ памятникѣ, по рисунку Давида. «Теперь, — говоритъ Дантонъ, — Конвентъ долженъ быть весь проникнутъ сознаніемъ своего достоинства, ибо онъ нынѣ облеченъ всѣмъ полномочіемъ національной мощи».
Такъ завершилось «завоеваніе» Франціи якобинцами. Тэнъ не придумалъ этого термина, онъ извлекъ его изъ офиціальнаго языка партіи, захватившей власть. Якобинцы вполнѣ сознавали, что ихъ торжество надъ большинствомъ обусловливалось насиліемъ: республика, — говорили они, — только тогда будетъ упрочена, «когда санкюлоты, единственные представители націи, единственные граждане, будутъ царствовать по праву завоеванія» (régneront par droit de conquête). Якобинцы поняли, что они имѣютъ противъ себя не только побѣжденныхъ противниковъ, роялистовъ, конституціоналистовъ, жирондинцевъ или федералистовъ, но и всю массу «равнодушныхъ» (les indifférents). Поэтому ихъ власть, добытая насиліемъ, могла держаться лишь съ помощью насилія — терроръ естественно вытекалъ изъ такого порядка вещей. «Мы должны карать всякаго, — говорили они, — кто относится пассивно къ республикѣ и ничего для нея не сдѣлалъ»... «Между народомъ и его врагами нѣтъ ничего общаго, кромѣ меча; надо властвовать силою меча надъ тѣми, кѣмъ нельзя управлять въ силу права».
Поэтому первымъ словомъ новыхъ властителей — открытое заявленіе объ отмѣнѣ конституціи. «При обстоятельствахъ, въ которыхъ находится республика, говоритъ Сенъ-Жюстъ, 10 окт., конституція (принятая народомъ) не можетъ быть утверждена. Она бы обезпечила всякія нападенія на свободу, потому что лишила бы правительство необходимаго права примѣнять насиліе для ихъ подавленія». Теперь не до того, чтобы «управлять согласно принципамъ мира и естественной справедливости». Эти принципы хороши среди «друзей свободы»; но они неумѣстны во взаимныхъ отношеніяхъ между патріотами и ихъ недоброжелателями. Эти послѣдніе стоятъ «внѣ народа, внѣ закона», внѣ общественнаго договора; это взбунтовавшіеся рабы, которыхъ можно только карать или принуждать.
Сообразно съ этимъ якобинцы организуются и упрочиваются во власти; они устраняютъ народъ отъ всякаго участія въ верховной власти и потому лишаютъ его права избирать своихъ мѣстныхъ администраторовъ и законодателей. «При обыкновенномъ способѣ правленія, — говоритъ Кутонъ, — народу принадлежитъ право избранія, вы не можете его лишить этого права. При чрезвычайномъ же порядкѣ управленія (dans le gouvernement extraordinaire) всякій починъ (impulsion) долженъ исходить изъ центральной власти и самыя избранія должны совершаться Конвентомъ». Этими словами Конвентъ провозглашаетъ принципъ, примѣненный къ дѣлу потомъ «первымъ консуломъ». «Избирательныя собранія, — вторитъ Кутону послушный и смѣтливый Бареръ — это монархическія учрежденія, они пропитаны роялизмомъ; въ этотъ моментъ революціи ихъ надо тщательно избѣгать». Для того, чтобы народъ не ропталъ и повиновался, у него отбираютъ оружіе, которымъ онъ свободно и произвольно пользовался въ первые годы революціи, и его подчиняютъ якобинской полиціи; съ этою цѣлью устроиваютъ по возможности въ каждой общинѣ «революціонный (полицейскій) комитетъ». По словамъ Дантона, «эти комитеты учреждены для того, чтобы установить диктатуру гражданъ, преданныхъ свободѣ, надъ подозрительными». Въ виду того, что «истинные граждане» со всѣхъ сторонъ окружены подозрительными и равнодушными, необходимо, по выраженію Бильо-Варенна, чтобы мечъ Дамокла висѣлъ отнынѣ повсюду, по всему пространству государства.
Приведенныя сейчасъ офиціальныя заявленія новаго якобинскаго правительства показываютъ, какой коренной переворотъ въ воззрѣніяхъ правителей на управляемыхъ совершился во Франціи вмѣстѣ съ захватомъ власти якобинцами. Никто изъ предшествовавшихъ Тэну историковъ не выставилъ такъ ярко этого факта; даже историки, спеціально задавшіеся цѣлью прослѣдить исторію террора, не сумѣли этого сдѣлать. Вотъ какимъ образомъ изображаетъ Тэнъ происшедшую тогда перемѣну.
«До сихъ поръ слабость законнаго правительства была безпредѣльна. Въ теченіе четырехъ лѣтъ, изъ кого бы оно ни состояло, оно встрѣчало постоянное и повсемѣстное неповиновеніе. Въ теченіе четырехъ лѣтъ, изъ кого бы оно ни состояло, оно не дерзало прибѣгать къ силѣ, чтобы заставить себѣ повиноваться. Набираемые изъ образованныхъ и благовоспитанныхъ классовъ правители, получая власть, приносили съ собою предразсудки и чувствительность вѣка; подъ властью господствовавшаго догмата, они отступали передъ волею толпы и, слишкомъ вѣря въ права человѣка, они слишкомъ мало вѣрили въ права магистрата; къ тому же, по гуманности, они питали отвращеніе къ крови и, не желая подавлять другихъ, допускали принужденіе надъ собою. Такимъ образомъ, съ 1-го мая 1789 г. по 2-е іюня 1793 г. они законодательствовали и администрировали среди сотенъ бунтовъ, оставшихся почти безнаказанными, и ихъ конституція — злокачественный плодъ теоріи и страха — лишь превратила самопроизвольную анархію въ анархію узаконенную. Намѣренно, изъ недовѣрія къ принципу власти, они разслабили правительство, свели короля къ положенію декоративнаго автомата, почти уничтожили центральную власть, сверху до низу по всей іерархической лѣстницѣ: всѣ начальствующія лица утратили свою власть надъ подчиненными, министръ надъ администраціей департаментовъ, департаменты надъ управленіями округовъ, окружныя администраціи — надъ общинами; во всѣхъ вѣдомствахъ начальникъ, не назначаемый свыше, а избираемый на свою должность подчиненными, подпалъ зависимости отъ нихъ. Съ той поры всѣ посты, гдѣ еще держалась власть, оказались изолированными и беззащитно предоставлялись нападающимъ, становясь жертвою легкой добычи; а въ довершеніе всего, декларація правъ, провозгласивши, по выраженію Марата, юрисдикцію «довѣрителей надъ ихъ приказчиками» (des commettants sur les commis) призывала всѣхъ желавшихъ занять эти посты — брать ихъ приступомъ. Тогда образовалась партія, которая кончила тѣмъ, что стала шайкой; при ея крикахъ, подъ ея угрозами и пиками, въ Парижѣ и въ провинціяхъ, на выборахъ и въ Законодательномъ собраніи, большинство вездѣ молчало, меньшинство голосовало, постановляло и царствовало. Законодательное собраніе было очищено, король свергнутъ съ престола, Конвентъ изувѣченъ. Изъ всѣхъ гарнизоновъ центральной цитадели, въ ней чередовавшихся, роялистовъ, конституціоналистовъ, жирондинцевъ — ни одинъ не умѣлъ защищаться, организовать «исполнительную власть», вынуть изъ ноженъ мечъ, дѣйствовать имъ на улицѣ! При первомъ нападеніи, иногда просто при первомъ требованіи, всѣ эти гарнизоны сдавали свое оружіе, и главная цитадель, подобно всѣмъ прочимъ общественнымъ укрѣпленіямъ, была занята якобинцами».
Этотъ характеръ правительственной политики, столь образно здѣсь очерченный Тэномъ, эта неувѣренность въ себѣ и нерѣшительность власти ведутъ, однако, свое начало не съ 1789 года. Его корни можно прослѣдить глубоко въ нѣдрахъ стараго порядка. Въ этомъ отношеніи необходимо напомнить цѣнныя наблюденія, сдѣланныя Токвилемъ надъ правительствомъ стараго порядка и основанныя на долгомъ изученіи неизданной административной переписки министерства съ интендантами. Высказанныя по этому случаю замѣчанія Токвиля тѣмъ болѣе интересны, что они сдѣланы непреднамѣренно, безъ всякаго желанія объяснить ходъ революціонной катастрофы.