Указавъ на то, что бюрократическая централизація утверждалась среди провинціальныхъ и сословныхъ особенностей и привилегій путемъ постепенныхъ захватовъ, Токвиль объяснялъ этимъ способомъ ея возникновенія самый характеръ новой власти. «Правительство, — говоритъ онъ, — плохо сознавало предѣлы своей власти; ни одно изъ его правъ не было ни точно формулировано, ни прочно установлено; область его дѣйствій стала очень обширна, но оно двигалось въ ней нетвердымъ шагомъ, какъ въ мѣстности неизвѣданной. Мѣстная администрація (Токвиль разумѣетъ интендантовъ, которыхъ правительство брало не изъ аристократіи), сознавая свое недавнее и незнатное происхожденіе, была всегда робка въ своихъ дѣйствіяхъ, какъ только встрѣчала препятствіе на своемъ пути. Когда читаешь переписку министровъ и интендантовъ XVIII вѣка, изумляешься поразительному зрѣлищу того, какъ правительство, — столь склонное къ захватамъ и деспотизму, пока никто не отказывалъ ему въ повиновеніи, — смущается передъ малѣйшимъ сопротивленіемъ, какъ самая легкая критика его тревожитъ, какъ самый незначительный шумъ выводитъ его изъ себя, и какъ оно тогда останавливается, колеблется, вступаетъ въ переговоры и дѣлаетъ уступки, нерѣдко далеко отступая отъ естественныхъ предѣловъ своего могущества. Изнѣженный эгоизмъ Людовика XV и доброта его преемника способствовали установленію такой внутренней политики. Этимъ государямъ, конечно, никогда не приходила мысль, что у нихъ могутъ отнять престолъ» (Tocq., «A. R.», р. 191). Итакъ, указанная Тэномъ — за первые четыре года революціи — политика послабленія имѣла глубокіе корни въ административномъ строѣ и нравахъ страны. Тѣмъ радикальнѣе и рѣзче былъ переворотъ въ правительственныхъ и административныхъ пріемахъ, произведенный якобинцами, когда они захватили верховную власть.
На этотъ разъ, по метафорѣ Тэна, гарнизонъ, занявшій цитадель правительства, оказался совершенно другого пошиба. Изъ большой массы французскаго народа, миролюбивой по своимъ нравамъ и цивилизованной въ своихъ чувствахъ, революція подобрала людей настолько фанатическихъ или дикихъ, или же испорченныхъ, что у нихъ вполнѣ утратилось всякое уваженіе къ другимъ; этотъ новый гарнизонъ состоитъ изъ сектантовъ, ослѣпленныхъ догматомъ, изъ убійцъ, зачерствѣлыхъ въ своемъ ремеслѣ, честолюбцевъ, судорожно цѣпляющихся за свои мѣста. По отношенію къ человѣческой жизни и собственности у этихъ людей нѣтъ никакой совѣстливости, ибо они приноровили теорію къ своимъ нуждамъ и свели народовластіе къ собственной власти. По мнѣнію якобинца, общественное дѣло — его достояніе, а общественное дѣло въ его глазахъ поглощаетъ собою всякое частное дѣло, простирается на тѣло и на душу, на имущество и совѣсть каждаго; такимъ образомъ, все ему принадлежитъ; въ силу того только, что онъ якобинецъ, онъ самымъ законнымъ образомъ становится царемъ и папою. Ему нѣтъ дѣла до дѣйствительной воли существующихъ на свѣтѣ французовъ; его полномочіе основано не на ихъ голосованіи, оно исходитъ свыше; оно ему дано въ силу Истины, Разума и Добродѣтели. Такъ какъ одинъ онъ просвѣщенъ и одинъ онъ патріотъ, то онъ одинъ достоинъ власти, и его властолюбивая гордость признаетъ во всякомъ сопротивленіи — преступленіе. Если большинство протестуетъ, то это потому, что оно тупо или извращено; въ силу этихъ двухъ причинъ оно заслуживаетъ того, чтобы его проучили, и оно должно быть проучено. Сообразно съ этимъ и съ самаго начала якобинецъ не зналъ другого дѣла, какъ бунтъ и узурпацію, грабежи и убійства, покушенія противъ частныхъ лицъ, противъ властей, противъ законодательныхъ собраній, противъ закона, противъ государства. Нѣтъ насилій, которыхъ онъ бы не совершалъ; по инстинкту онъ всегда ведетъ себя властителемъ; въ качествѣ частнаго человѣка или клубиста онъ уже считалъ себя властелиномъ, а теперь, когда власть стала ему принадлежать по закону, онъ не помышляетъ отъ нея отказаться — тѣмъ болѣе, что если онъ допуститъ послабленіе, онъ погибнетъ: чтобы спастись отъ эшафота, у него вѣдь нѣтъ другого убѣжища, кромѣ диктатуры! Подобный человѣкъ не дастъ себя прогнать, какъ его предшественники; совершенно наоборотъ, онъ заставитъ себя слушать во что бы то ни стало; онъ не задумается возстановить центральную власть и правительственный органъ; онъ прицѣпитъ къ нему весь механизмъ мѣстной администраціи, который былъ отдѣленъ отъ него; онъ вновь приспособитъ старую нагнетательную машину и будетъ орудовать ею болѣе сурово, болѣе деспотично и съ большимъ презрѣніемъ къ частнымъ правамъ и къ общественной свободѣ, чѣмъ Людовикъ XIV и Наполеонъ.
Приведенная характеристика якобинцевъ проливаетъ яркій свѣтъ на два капитальныхъ факта въ исторіи революціи; она объясняетъ, почему именно якобинцы были виновниками того перелома во внутренней политикѣ Франціи, который заключался въ замѣнѣ системы «послабленія» системой «диктатуры»: якобинская партія представляла собою меньшинство и потому могла держаться во главѣ Франціи только деспотическими мѣрами; затѣмъ якобинская партія, по личному характеру своихъ членовъ, не знала тѣхъ гуманныхъ и нравственныхъ соображеній, которыя удерживали прежнія правительства отъ крутыхъ мѣръ; наконецъ, большинство якобинцевъ по своимъ хищническимъ инстинктамъ видѣли во власти лишь средство безпощадной эксплуатаціи подвластныхъ. Во-вторыхъ, сдѣланная Тэномъ характеристика даетъ и новую точку зрѣнія на присвоеніе якобинцами диктатуры — новую оцѣнку ея. Въ прежнее время, особенно благодаря сочиненіямъ Тьера и Минье, захватъ якобинцами диктатуры разсматривался лишь какъ патріотическій подвигъ, спасшій Францію въ моментъ иностраннаго нашествія. Стоявшіе тогда во главѣ государства жирондинцы, вслѣдствіе отсутствія политическаго смысла или недостатка патріотизма (Мишле), оказались неспособными исполнить выпавшую на ихъ долю задачу и уже готовы были предоставить Парижъ и Францію до самой Луары непріятелю. Якобинская диктатура спасла цѣлость и единство Франціи и обезпечила за ней плоды революціи. Ученыя изслѣдованія Токвиля, хотя онъ по своимъ политическимъ идеаламъ и гуманному духу не сочувствовалъ якобинцамъ, также содѣйствовали косвенно ихъ оправданію. Токвиль выяснилъ, что централизація, характеристическая черта современной Франціи, была дѣломъ монархіи и уже укоренилась въ значительной степени при старомъ порядкѣ. Въ виду этого якобинцы, своей диктатурой окончательно установившіе правительственную централизацію, являлись исполнителями историческаго завѣта Франціи, вѣрными сынами ея политической традиціи. Изображеніе Тэна отнимаетъ у якобинцевъ всякую заслугу и героизмъ въ этомъ отношеніи: если послѣ анархіи и было нужно усиленіе власти, если возстановленіе централизаціи, созданной прежнимъ строемъ, и было неизбѣжно, то и это не служитъ оправданіемъ диктатуры якобинцевъ. Эта диктатура была лишь слѣдствіемъ узурпаціи власти со стороны партіи (faction) деспотической и хищнической по своимъ инстинктамъ; якобинцы не дали Франціи политической организаціи, сознательной, составленной по обдуманному плану, — ихъ господство было лишь временнымъ порабощеніемъ завоеванной страны и систематической эксплуатаціей порабощенныхъ.
Деспотизмъ, которому якобинцы подвергли Францію, находился, конечно, въ діаметральномъ противорѣчіи съ принципами и завѣреніями самой этой партіи, провозглашенными ею въ то время, когда она находилась еще въ оппозиціи и стремилась къ захвату власти. Къ заслугамъ Тэна по исторіи якобинцевъ нужно причислить и ту проницательную, безпощадную критику, съ которою онъ раскрываетъ это противорѣчіе. «Вчера еще, — говоритъ Тэнъ, — якобинецъ преувеличивалъ права управляемыхъ до полнаго уничтоженія правъ правителей; съ завтрашняго дня онъ начнетъ преувеличивать права правителей до полнаго уничтоженія правъ управляемыхъ. По его рѣчамъ, народъ — полный властелинъ, и однако онъ самъ будетъ обращаться съ народомъ, какъ съ рабомъ. По его рѣчамъ, правительство — лишь слуга; на дѣлѣ, однако, онъ предоставитъ правительству всѣ полномочія султана. Онъ только-что изобличалъ, какъ преступленіе, всякое хотя бы малѣйшее проявленіе государственной власти; теперь онъ будетъ наказывать, какъ преступленіе, малѣйшее сопротивленіе этой власти» (III, 1).
Для осуществленія этой новой деспотической власти во главѣ якобинскаго государства поставленъ Комитетъ общественнаго спасенія изъ 12 членовъ. Номинально власть поровну распредѣлена между всѣми двѣнадцатью: фактически она сосредоточивается въ немногихъ рукахъ. Нѣкоторые изъ нихъ играютъ совершенно второстепенную роль, между прочимъ Бареръ, всегда готовый риторъ или редакторъ, секретарь и офиціальный глашатай; другіе, а именно спеціалисты Жанъ Бонъ, Ленде, особенно Пріёръ и Карно, зарываются каждый въ своемъ департаментѣ, — морскомъ, военномъ, провіантскомъ — съ полнымъ полномочіемъ, взамѣнъ котораго они даютъ свою подпись политическимъ вожакамъ. Эти-то такъ называемые «государственные люди», Робеспьеръ, Кутонъ, Сенъ-Жюстъ, Бильо-Вареннъ, Колло-д'Эрбуа, — настоящіе государи — и даютъ всему общее направленіе, хотя на самомъ дѣлѣ ихъ полномочіе должно быть ежемѣсячно возобновляемо.
При условіяхъ, въ которыхъ находится Конвентъ, его голосованіе, напередъ обезпеченное — почти что пустая формальность. Болѣе покорный, чѣмъ парламентъ при Людовикѣ XIV, онъ безъ преній принимаетъ всѣ декреты, которые Комитетъ ему подноситъ совершенно готовыми. Онъ ничто иное, какъ палата для регистраціи законовъ (chambre d’enregistrement), — даже менѣе того, ибо онъ отказался отъ права составленія своихъ собственныхъ комиссій; онъ возложилъ это на Комитетъ общественнаго спасенія и голосуетъ цѣликомъ списки именъ, которые ему подносятъ. Конечно, Комитетъ вноситъ въ эти списки только имена своихъ довѣренныхъ или креатуръ. Такимъ образомъ Комитету принадлежитъ во всемъ объемѣ законодательная и парламентарная власть.
А условія, въ которыхъ находился Конвентъ во время террора, изображены Тэномъ въ слѣдующей поразительной картинѣ.
«Въ Тюльери, въ большомъ помѣщеніи театра, обращеннаго въ залу засѣданія, возсѣдаетъ всемогущій Конвентъ; каждый день, среди торжественной обстановки, онъ обсуждаетъ дѣла государства; его декреты, принимаемые со слѣпымъ повиновеніемъ, наводятъ страхъ на Францію и перевертываютъ вверхъ дномъ всю Европу. Издали его величіе страшно: онъ болѣе величавъ, чѣмъ сенатъ въ республиканскомъ Римѣ. Вблизи дѣло совсѣмъ иное: неоспоримые государи, его составляющіе — рабы, живущіе въ постоянномъ пароксизмѣ страха; и не безъ основанія! — ибо нигдѣ, даже въ тюрьмѣ, нѣтъ такого принужденія и жизнь такъ мало необезпечена, какъ на ихъ скамьяхъ. Начиная съ іюня 1793 г., ихъ неприкосновенная обитель, великій офиціальный резервуаръ, изъ котораго истекаетъ всякая законная власть, превратилась въ какой-то садокъ, въ который погружается революціонная сѣтка и безъ промаха извлекаетъ оттуда рыбъ одну за другой, по выбору или заразъ цѣлыми дюжинами — сначала 67 жирондинскихъ депутатовъ, казненныхъ или объявленныхъ въ опалѣ; потомъ 73 члена правой стороны, арестованныхъ однимъ налетомъ революціонной бури и посаженныхъ въ тюрьму; затѣмъ выдающихся якобинцевъ — Осселена, арестованнаго 19 брюмера, Базира, Шабо и Делоа, преданныхъ обвиненію 24 брюмера, Фабра д’Эглантина, арестованнаго 24 нивоза, Бернарда, гильотинированнаго 3 плювіоза, Анахарзиса Клоца, гильотинированнаго 3 жерминаля, Эро де-Сешеля, Филиппо, Лакруа, Камиля Демулэна и Дантона, гильотинированныхъ съ нѣсколькими другими 10 жерминаля, Симонда, гильотинированнаго 24 жерминаля, Осселена, гильотинированнаго 28 мессидора».
Что же касается до исполнительной и административной власти, то министры превращены въ приказчиковъ Комитета: они приходятъ ежедневно, въ указанный часъ, получать его распоряженія и приказы; они представляютъ ему мотивированный списокъ всѣхъ агентовъ, которыхъ они разсылаютъ въ департаменты и за границу; они запрашиваютъ Комитетъ по поводу малѣйшихъ подробностей; это писцы, простыя машины или манекены, настолько ничтожные, что подъ конецъ ихъ лишаютъ и титула, и обязанность «комиссара для внѣшнихъ сношеній» поручена бывшему школьному учителю, безтолковому клубному засѣдателю, герою бильярда и кабачка, едва способному прочитывать бумаги, которыя ему приносятъ для подписи въ кафе, гдѣ онъ проводитъ свои дни. — Такимъ образомъ вторую власть въ государствѣ Комитетъ превратилъ въ свою дворню (une escouade de domestiques), a первую — въ толпу клакеровъ.
По тому, во что Конвентъ превратилъ министровъ, можно судить и объ организаціи, которую онъ далъ администраціи провинцій. Первымъ дѣломъ Учредительнаго собранія была отмѣна интендантовъ (губернаторовъ). Первымъ дѣломъ Конвента было возстановленіе ихъ въ худшемъ видѣ. Конвентъ еще болѣе сузилъ и безъ того не широкія права поставленныхъ во главѣ департаментовъ директорій (земскихъ управъ). Но настоящими правителями провинцій, проводниками и слѣпыми орудіями правительственнаго деспотизма стали при якобинскомъ правительствѣ комиссары, временно посылавшіеся Комитетомъ иногда по одному, иногда по двое въ провинцію. Эти комиссары Конвента были безусловными, безконтрольными диктаторами въ своей провинціи и въ то же время рабами своихъ товарищей въ Комитетѣ общественнаго спасенія. Ежеминутно они могли ожидать, что ихъ вызовутъ въ Парижъ для кроваваго отвѣта; сплошь и рядомъ являлись къ нимъ довѣренныя лица парижскихъ диктаторовъ, иногда совсѣмъ молодые люди, для контроля надъ ними или для смѣны ихъ. Диктаторы проливали кровь, дрожа за свою собственную. «Пего же вы хотите, — чтобы я самъ пошелъ на гильотину?» — спросилъ Карье, когда его просили пощадить сдавшихся добровольно вандейцевъ: — «я не могу спасти этихъ людей». Какъ и его товарищи въ Конвентѣ, комиссаръ казнитъ изъ страха передъ казнью; но его положеніе хуже, ибо онъ дѣлаетъ свои распоряженія не на бумагѣ, а все, что онъ приказываетъ, приводится въ исполненіе тутъ же, на его глазахъ. Если самъ онъ родомъ изъ управляемой имъ провинціи, то онъ лично знаетъ людей, которыхъ губитъ; они для него не пустыя имена, не цифры, а живые образы, неотвязчивыя воспоминанія. Конфискованная имъ серебряная посуда проходитъ черезъ его руки; передъ его домомъ тянутся ряды людей, отправляемыхъ въ тюрьмы; нерѣдко самая гильотина работаетъ передъ его окнами; онъ живетъ въ домѣ жертвъ, имъ казненныхъ, спитъ въ ихъ постели, пьетъ вино изъ ихъ погреба. При такомъ непосредственномъ, такъ сказать, физическомъ соприкосновеніи съ жертвами, «всемогущество палача создаетъ вокругъ него какую-то зачумленную атмосферу, противъ которой не можетъ устоять никакое здоровье. Возвращенный въ условія, отравлявшія его существо въ дикихъ странахъ и въ варварскія эпохи, человѣкъ снова подвергается нравственнымъ недугамъ, отъ которыхъ онъ, какъ можно было думать, навсегда избавился; язвы дальняго Востока и среднихъ вѣковъ, забытая и повидимому исчезнувшая проказа, чумныя болѣзни, доступъ которымъ въ цивилизованныя страны казался навсегда закрытымъ, возвращаются и проявляются въ душѣ его гнойными нарывами и струпьями!»