Первая изъ этихъ операцій — изгнаніе противниковъ. Сюда входятъ не только тѣ эмигранты, которые удалились добровольно изъ ненависти къ новымъ порядкамъ, но тѣ не менѣе многочисленныя жертвы революціи, которыя были вынуждены бѣжать изъ отечества, или были закономъ обречены на изгнаніе, — напр., около 40.000 неприсягнувшихъ ксензовъ. По справкамъ, приведеннымъ у Тэна, общее число бѣглецовъ и изгнанниковъ превышало въ концѣ террора 150.000. По своему обычаю только слегка касаться болѣе извѣстныхъ сторонъ революціи, Тэнъ посвящаетъ лишь двѣ страницы вопросу объ эмигрантахъ; но приведенный имъ въ концѣ параграфа фактъ совершенно достаточенъ, чтобы дать почувствовать читателю безмѣрную злобу и безумное глумленіе надъ правомъ и человѣчностью, проявлявшіяся въ расправѣ офиціальныхъ агентовъ якобинскаго правительства съ эмигрантами, попадавшимися имъ въ руки. «Когда мнѣ выпадаетъ счастье изловить кого-нибудь изъ нихъ, — пишетъ бригадный генералъ Вандамъ Конвенту, — я не утруждаю военную комиссію произнесеніемъ надъ ними приговора. Судъ надъ ними творится тутъ же: моя сабля и мои пистолеты дѣлаютъ свое дѣло». Чтеніе этого письма въ Конвентѣ сопровождалось, по выраженію «Монитера», «повторительными рукоплесканіями».
Вторая операція заключалась въ лишеніи свободы людей «подозрительныхъ». И здѣсь Тэнъ не входитъ въ описаніе индивидуальныхъ страданій. Онъ беретъ вопросъ съ его статистической и административной стороны, чтобы дать понять, какая масса человѣческихъ существованій была истреблена якобинскимъ владычествомъ, подобно тому, какъ отъ градобитія погибаютъ въ поляхъ и лугахъ тысячи колосьевъ и нѣжныхъ цвѣтовъ. Незадолго до 10 термидора, по спискамъ Комитета общественной безопасности, заключенныхъ числилось до 400.000. Число это громадно и ясно доказываетъ ненормальность якобинскаго управленія; но гораздо сильнѣе, чѣмъ эта чудовищная цифра, поражаютъ воображеніе читателя свѣдѣнія о томъ, изъ какихъ лицъ составлялась эта масса. Какъ образчикъ, Тэнъ описываетъ тюрьму въ Аррасѣ, гдѣ, между прочимъ, «содержались торговецъ углемъ съ женою и 7 дѣтьми отъ 17 до 6 лѣтъ; вдова съ четырьмя дѣтьми отъ 17 до 12 лѣтъ; другая вдова изъ дворянъ съ 9 дѣтьми отъ 17 до 3 лѣтъ; шесть человѣкъ изъ одной семьи безъ отца и матери отъ 23 до 9 лѣтъ! — И какъ содержались эти заключенные! Въ Нантѣ изъ 13.000 заключенныхъ отъ тифа и дурного питанія умерло 3.000 человѣкъ. Это, можно сказать, исключительный случай, вызванный скученностью жертвъ вандейскаго возстанія; но вотъ свидѣтельство одного заключеннаго въ Страсбургѣ: изъ числа его 90 товарищей въ теченіе восьми дней 66 были переведены въ госпиталь».
Заключеніе часто было только переходнымъ положеніемъ на пути къ казни, — къ казни по суду или безъ суда. Это третье, самое рѣшительное и безповоротное средство истребленія противниковъ. Возведеніе гильотины на степень политическаго средства, — орудія прогресса, — для общественнаго и нравственнаго возрожденія націи, навсегда останется неизгладимымъ пятномъ на исторической памяти якобинства.
«Сто-семьдесятъ-восемь трибуналовъ, изъ которыхъ 48 передвижныхъ, произносятъ по всей территоріи государства смертные приговоры, которые тотчасъ и на мѣстѣ приводятся въ исполненіе. Съ 16 апрѣля 1793 г. до 26 іюля слѣдующаго года парижскій трибуналъ сдалъ на гильотину 2.625 лицъ, а въ провинціи судьи работаютъ такъ же усердно, какъ парижскіе. Въ одномъ только маленькомъ городкѣ, въ Оранжѣ, они гильотинировали 331 лицо. Въ одномъ Аррасѣ они гильотинировали 299 мужчинъ и 93 женщины. Въ одномъ Нантѣ революціонные трибуналы и военныя комиссіи гильотинировали и разстрѣливали среднимъ числомъ по 100 человѣкъ въ день, въ цѣломъ казнили 1.971. Въ одномъ Ліонѣ революціонная комиссія призналась въ 1.684 казняхъ, а корреспондентъ Робеспьера, Кадильо, говоритъ о 6.000» и т. д. Замѣчательно также, какъ Тэнъ въ другомъ мѣстѣ съ помощью цифръ сумѣлъ дать понятіе о прогрессивномъ усиленіи и страшно ускоренномъ ходѣ террора. Въ одиннадцати западныхъ департаментахъ, гдѣ происходило возстаніе противъ якобинцевъ, но разсчету Тэна, погибло около полу-милліона людей; эта цифра громадна, но Тэнъ еще усиливаетъ впечатлѣніе, углубляя перспективу открывающейся передъ читателемъ картины: «Въ виду программы и принциповъ якобинской секты, — говоритъ онъ, — это немного; они могли бы убить гораздо больше. Къ несчастію, имъ не хватило времени; въ продолженіе своего краткаго владычества и съ орудіями, которыя были у нихъ въ рукахъ, они сдѣлали все, что могли. Нужно принять во вниманіе постепенное и медленное сооруженіе ихъ машины... Установленные 30 марта и 6 апрѣля 1793 г. революціонные комитеты и трибуналы дѣйствовали только 17 мѣсяцевъ. Эти машины стали работать со всего размаха только съ паденія жиронды и особенно съ сентября 1793 г., значитъ, въ продолженіе только 11 мѣсяцевъ. Отдѣльныя части механизма были слажены и подведены подъ дѣйствіе центральнаго двигателя только съ декабря 1794, т. е. дѣйствовали въ продолженіе лишь восьми мѣсяцевъ. Усовершенствованная же закономъ 22 преріаля, машина работаетъ въ продолженіе послѣднихъ двухъ мѣсяцевъ лучше и сильнѣе прежняго, съ быстротой и энергіей, которыя ростутъ съ недѣли на недѣлю» (III, 383).
Тэнъ могъ бы, если бы захотѣлъ, искуснѣе другихъ историковъ воспользоваться этими фактами для обличенія якобинцевъ, но подведенныя имъ сухія статистическія цифры лишь кое-гдѣ прерываются подробностями, бросающими ужасающій свѣтъ на глубину нравственнаго развращенія судебнаго персонала, служившаго орудіемъ террору. Каковы, напр., должны были быть судьи, способные приговорить къ казни 17-лѣтнюю дочь знаменитаго живописца Жозефа Верне за то, что у нея оказались 50 свѣчей, выданныхъ ей въ уплату долга ея отцу ликвидаторами кассы дворцоваго вѣдомства. Совѣсть этихъ судей, и сотни другихъ, которые губили людей съ такою же безсмысленною, тупою жестокостью, изобразилъ пресловутый Вилатъ, одинъ изъ присяжныхъ парижскаго революціоннаго трибунала: «Что касается до меня, то я никогда не затрудняюсь приговоромъ, а всегда убѣжденъ (въ виновности подсудимыхъ). Въ революціи всѣ, кто появляется передъ трибуналомъ, должны быть осуждены». Нужно ли еще какое-нибудь подтвержденіе словамъ Тэна, что во время террора судъ былъ лишь «пустымъ парадомъ, который пускали въ ходъ, какъ приличное средство въ числѣ другихъ средствъ менѣе приличныхъ, чтобы уничтожать людей, не обладавшихъ требуемыми убѣжденіями или принадлежавшихъ къ классамъ, обреченнымъ на гибель. Легальныя убійства на эшафотѣ служили лишь дополненіемъ тѣхъ болѣе простыхъ убійствъ безъ всякаго суда, которыя совершались сентябрьскими убійцами и распорядителями ліонскихъ «разстрѣляній» и нантскихъ «утопленій». Подсчитавъ громадныя цифры погибшихъ и объяснивъ, въ какое сравнительно короткое время совершилось это избіеніе, при чемъ терроръ разростался все ужаснѣе, Тэнъ съ текстами въ рукахъ доказываетъ, что въ глазахъ истыхъ фанатиковъ якобинской партіи все это должно было быть только началомъ болѣе грандіознаго и систематическаго истребленія. Дѣйствительно, уже во время якобинскаго террора проявились впервые проблески той чудовищной маніи истребленія, которую стали обнаруживать позднѣйшіе анархисты. И замѣчательно, что симптомы этой маніи мы находимъ не только у полупомѣшанныхъ изверговъ, въ родѣ Карье или Антонелъ, но и у такихъ дѣловитыхъ администраторовъ, какъ будущій префектъ Жанъ Понъ Сентъ-Андре. Бодо, Сентъ-Андре, Карье и Антонелъ опредѣляли число жизней, которыя необходимо уничтожить, въ нѣсколько милліоновъ; журналистъ Гюфруа напечаталъ, что гильотина должна находиться въ постоянной работѣ по всей территоріи республики, для которой достаточно 5 милліоновъ жителей; Колло-д’Эрбуа, членъ Комитета общественнаго спасенія, заявилъ, что «политическое вы- потѣніе (transpiration) должно прекратиться лишь по истребленіи 12 или 15 милліоновъ французовъ», а террористы Рошфора утверждали, что «древо свободы можетъ пустить корни лишь на глубинѣ десяти футовъ человѣческой крови».
У террористовъ 1793 — 94 года не хватило времени и силъ, чтобы приблизиться къ этому идеалу. Зато, — говоритъ Тэнъ, — четвертая задача якобинцевъ была доведена ими почти до конца: забираніе въ казну частнаго и общественнаго имущества посредствомъ декретовъ Конвента и произвольныхъ поборовъ, такъ называемыхъ реквизицій. «Все, что можно было сдѣлать для имущественнаго разоренія отдѣльныхъ лицъ, семействъ и самого государства, они сдѣлали; все, что можно было взять, они взяли». Число людей, пострадавшихъ въ этомъ отношеніи, превышаетъ милліоны, ибо всѣ, кто чѣмъ-нибудь владѣлъ, и крупные и мелкіе собственники, всѣ потерпѣли въ своемъ имуществѣ. Па установленіе того, что потеряли, во время якобинскаго владычества, частныя лица и общества, общины и наконецъ государство, Тэнъ посвятилъ цѣлую главу своего сочиненія, и эта глава заключаетъ въ себѣ такую массу тщательно изслѣдованнаго и систематически сгруппированнаго матеріала, что при болѣе подробномъ изложеніи его достало бы на нѣсколько томовъ. И здѣсь также проявляется замѣчательное мастерство Тэна подводить въ сжатый итогъ длинные ряды сухихъ цифровыхъ и статистическихъ данныхъ и въ заключеніе, осыпая читателя градомъ фактовъ, запечатлѣть ихъ въ немъ, собравъ ихъ въ цѣльную и наглядную картину. Учредительное и Законодательное собранія, — говоритъ Тэнъ, — начали дѣло всеобщаго разоренія отмѣною, безъ выкупа, десятины и всѣхъ феодальныхъ правъ и конфискаціей всей церковной собственности; якобинскіе операторы продолжаютъ это дѣло и доводятъ его до конца съ глубочайшимъ презрѣніемъ къ коллективной и къ индивидуальной собственности; они присвоиваютъ государству имущества всѣхъ корпорацій, даже свѣтскихъ, всѣхъ гимназій, школъ, литературныхъ и ученыхъ обществъ, госпиталей и сельскихъ общинъ — съ другой стороны, они обираютъ отдѣльныхъ лицъ, косвенно посредствомъ ассигнацій и максимума, и прямо посредствомъ принудительнаго займа, революціоннаго прогрессивнаго налога, захватомъ золота и серебра, чеканеннаго и нечеканеннаго, посредствомъ реквизиціи всѣхъ годныхъ на что-нибудь предметовъ, конфискаціи имущества эмигрантовъ, изгнанниковъ, ссыльныхъ и осужденныхъ на смерть. Нѣтъ ни одного дохода деньгами или натурой, каково бы ни было его происхожденіе — аренда ли это, закладная или долговое обязательство, пенсія или государственная облигація, барышъ отъ промышленности, отъ земледѣлія или торговли, плодъ сбереженій или труда; нѣтъ ни одного предмета собственности, — начиная съ запасовъ фермера, купца или фабриканта, до теплой одежды, платья, сорочекъ, башмаковъ, постели и комнатнаго убранства частныхъ лицъ, — который бы ускользнулъ отъ хищныхъ рукъ якобинцевъ. Въ деревнѣ они отбираютъ даже зерновой хлѣбъ, оставленный на сѣмена; въ Страсбургѣ и по всему Верхнему Рейну — даже кухонную посуду; въ Оверни и другихъ мѣстахъ — даже желѣзные горшки пастуховъ. Всѣ предметы какой-либо стоимости, даже если они совсѣмъ непригодны для общественныхъ нуждъ, подпадаютъ реквизиціи! Революціонный комитетъ въ Байоннѣ, напр., забираетъ кипы коленкора и муслина подъ предлогомъ, что изъ нихъ можно нашить панталоны для защитниковъ отечества. Разореніе частныхъ лицъ безъ всякой пользы для государства — вотъ въ чемъ заключается, въ концѣ концовъ, очевидный итогъ революціоннаго правительства. Наложивъ руки на три пятыхъ всей недвижимой собственности во Франціи, отобравъ отъ общинъ и частныхъ лицъ движимой и недвижимой собственности на сумму отъ десяти до двѣнадцати милліардовъ, доведя государственный долгъ, выпускомъ ассигнацій, а потомъ «поземельныхъ облигацій», до 50 милліардовъ съ лишнимъ, — это правительство не въ состояніи платить жалованье своимъ чиновникамъ, принуждено, чтобы содержать свои арміи и существовать самому, разсчитывать на принудительныя контрибуціи съ покоренныхъ областей — и кончаетъ банкротствомъ; оно отрекается отъ двухъ третей своего долга и кредитъ его такъ ничтоженъ, что послѣ консолидаціи этой послѣдней трети и новой гарантіи, принятой на себя государствомъ, остатокъ долга, на другой же день, падаетъ въ цѣнѣ на 83 процента!
Такимъ образомъ, политическая программа якобинцевъ, заключавшаяся въ систематическомъ истребленіи противниковъ и расхищеніи ихъ собственности, не только не обогатила государства, но привела его къ полному истощенію Къ этому результату Тэнъ прибавляетъ другую черту: якобинская политика была столь же губительна для самого народа, подрывая источники его благосостоянія и подсѣкая его лучшія силы. Злоба якобинскихъ теоретиковъ противъ всякаго соціальнаго и имущественнаго неравенства привела къ настроенію, которое Тэнъ называетъ уравнительнымъ соціализмомъ и жертвою котораго становились послѣ аристократіи рожденія и состоянія лучшіе люди изъ всего народа., изъ трудящейся народной массы. Книга Тэна изобилуетъ характерными, взятыми изъ жизни чертами, показывающими, какъ тускнѣлъ и извращался отвлеченный принципъ равенства по мѣрѣ того, какъ онъ проникалъ въ болѣе невѣжественную или злокачественную среду. Въ высшей степени, напр., интересно для исторіи культуры видѣть, какъ приноровляли идею равенства къ самымъ первобытнымъ житейскимъ потребностямъ. По словамъ ораторовъ въ парижскихъ секціяхъ, тотъ, кто больше и лучше ѣлъ, чѣмъ другіе, былъ врагомъ народа и воромъ, ибо присвоивалъ себѣ чужое достояніе.
Согласно съ этимъ взглядомъ на вещи уже по одному внѣшнему виду можно было узнавать такихъ враговъ народа. Такъ Анріо, бывшій лакей, по протекціи Робеспьера получившій главную команду надъ парижской вооруженной силой, произвелъ однажды облаву подозрительнымъ» въ саду и ресторанахъ Пале-Рояля — и затѣмъ сдѣлалъ слѣдующее донесеніе о результатахъ своей экспедиціи. «Сто тридцать мускаденовъ арестовано... Этихъ господъ заключили въ темницу des Petits Pères. Это не санкюлоты, они толсты и сыты». Когда, по приказанію Комитета общественнаго спасенія, былъ арестованъ вождь «крайнихъ» — Эберъ, издатель ругательнаго листка «le Père Duchesne» — его поклонники, рабочіе и торговки «крытаго рынка», не могли объяснить себѣ трагическую судьбу своего любимца иначе, какъ съ помощью сплетни, будто онъ купилъ цѣлую свинью и боченокъ масла изъ Бретани въ 25 унц; этого для нихъ было достаточно, чтобы единодушно признать «отца Дюшена» достойнымъ гильотины.
Поэтому предметомъ особенной злобы и подозрѣнія становились торговцы съѣстными припасами. Это чувство наивно выражено въ безграмотномъ донесеніи одного изъ провинціальныхъ агентовъ, извлеченномъ изъ архива: «Народъ жалуется, что въ странѣ осталось еще нѣсколько заговорщиковъ — это мясники и булочники, въ особенности же первые, они — невыносимые аристократы. Они не хотятъ больше продавать мяса, и ужасно видѣть, что они даютъ народу».
Подъ вліяніемъ такого настроенія кличка аристократъ стала крайне растяжимою. Въ началѣ революціи аристократами называли приверженцевъ стараго порядка и феодальныхъ привилегій. «Теперь, — говоритъ Тэнъ, — аристократомъ сталъ всякій, у кого двѣ пары хорошаго платья, ибо у многихъ только одна пара, и то плохая; аристократъ — тотъ, кто носитъ башмаки безъ заплатъ, ибо многіе ходятъ въ деревянныхъ туфляхъ или просто босикомъ. Аристократъ — владѣлецъ дома, получающій плату съ квартирантовъ; ибо другіе, его жильцы, вмѣсто того, чтобы получать доходъ съ дома, платятъ за квартиру. Аристократъ — тотъ жилецъ, у котораго въ квартирѣ своя собственная мебель; ибо многіе живутъ въ меблированныхъ комнатахъ, а иные даже не имѣютъ вовсе пріюта. Аристократъ — всякій, кто владѣетъ какимъ-нибудь имуществомъ, хотя бы самымъ незначительнымъ, въ деньгахъ или въ натурѣ, т.-е. имѣетъ свое поле или свою кровлю; у кого столовый серебряный сервизъ на полдюжины человѣкъ, подаренный ему родителями въ день свадьбы, у кого въ старомъ чулкѣ накопились одинъ за другимъ два или три десятка пятифранковиковъ — весь итогъ его сбереженій; аристократъ — всякій, у кого есть какой-нибудь скудный запасъ съѣстныхъ припасовъ или товара, хлѣбъ, убранный съ его поля, колоніальный товаръ для мелочной торговли, особенно, если онъ неохотно съ нимъ разстается и обнаруживаетъ неудовольствіе, когда бываетъ принужденъ отдавать за полцѣны или даромъ свое достояніе вслѣдствіе революціонной таксы, или реквизиціи, максимума, или конфискаціи драгоцѣнныхъ металловъ».