Съ другой стороны, все болѣе суживается понятіе патріота, которое съ самаго начала революціи противопоставляли аристократамъ. Теперь, — «въ сущности, только тотъ считается патріотомъ, у кого ничего нѣтъ за душою, и кто живетъ со дня на день — нищій, бродяга и живущій впроголодь бѣднякъ, ибо самый скромный труженикъ, самый малограмотный рабочій считается преступникомъ и врагомъ, если можно заподозрить, что у него что-нибудь отложено въ сторону; сколько бы онъ ни показывалъ свои закорузлыя и мозолистыя руки, онъ не обезпеченъ ни отъ грабежа, ни отъ ареста и гильотины».
Вслѣдствіе такого оборота дѣла, жертвою террора не только становятся люди изъ простого народа, но ихъ число превышаетъ количество жертвъ изъ высшаго и средняго класса, вмѣстѣ взятыхъ. Тэнъ сообщаетъ въ подтвержденіе этого много фактовъ изъ провинціальной исторіи и приводитъ общій расчетъ: въ числѣ 12.000 осужденныхъ на казнь, званіе которыхъ удалось опредѣлить, оказалось 7.546 крестьянъ, батраковъ, рабочихъ разныхъ промысловъ, содержателей харчевенъ, солдатъ, матросовъ, мужской прислуги, дочерей и женъ ремесленниковъ, служанокъ и швей.
Бъ массѣ простого народа особенно подвергались гоненію самые солидные и доброкачественные его элементы — «ветераны труда и бережливости», фермеры, державшіе одну и ту же аренду въ теченіе нѣсколькихъ поколѣній, ремесленники и торговцы съ хорошимъ обзаведеніемъ и прочной репутаціей. Они сумѣли составить себѣ порядочную домашнюю обстановку — значитъ, нарушили принципъ равенства. Обладая кое-какими деньгами и домашнею утварью, они неохотно разстаются съ ними — слѣдовательно, они эгоисты. Будучи эгоистами, они, нужно полагать, враждебны принципу братства и равнодушны къ республикѣ, а это преступный модерантизмъ. Они — первые въ своемъ классѣ, у нихъ есть гордость, какъ у дворянъ и у буржуазіи, и они ставятъ себя выше бѣдняка, бродяги, чистаго санкюлота — это четвертое преступленіе и самое непростительное изъ всѣхъ. Такимъ образомъ, по заключенію Тэна, якобинская революція въ своемъ гоненіи, направленномъ противъ лицъ изъ простого народа, свирѣпствуетъ самымъ жестокимъ образомъ противъ низшей аристократіи, противъ людей наиболѣе способныхъ къ ручному труду или къ руководству имъ, противъ тружениковъ наиболѣе почтенныхъ своимъ усердіемъ, своею бережливостью и добрыми нравами», т.-е. въ этомъ случаѣ, какъ и вообще, жертвою революціи становятся лучшіе люди въ народѣ.
Приниженіе культурнаго и нравственнаго уровня подъ уравнительнымъ гнетомъ якобинства имѣло еще одинъ источникъ — озлобленіе противъ образованія и вообще всякаго отличія въ воспитаніи. Не говоря о томъ, что эмиграція, изгнаніе и ссылка преимущественно коснулись образованныхъ классовъ, — эти же классы сравнительно по своей численности наиболѣе страдали отъ гильотины и тюрьмы: «Бо всякомъ порядочномъ обществѣ, — пишетъ одинъ голландецъ, посѣтившій Францію тотчасъ послѣ террора, — можно быть увѣреннымъ, что половина присутствовавшихъ лицъ сидѣла въ тюрьмѣ. А тѣ, которые не побывали въ тюрьмѣ, — прибавляетъ Тэнъ, — предвкусили ея ужасъ. «Что было всего хуже во время Робеспьера, какъ говорили мнѣ старики, это то, что утромъ никто не могъ быть увѣренъ, придется ли ему вечеромъ лечь въ свою постель». Стоитъ только посмотрѣть списки заподозрѣнныхъ, арестованныхъ или казненныхъ въ какомъ-нибудь городѣ или департаментѣ, чтобы тот- часъ убѣдиться, что самое образованіе навлекало на себя подозрѣніе. Администраторы Страсбурга пишутъ, что у нихъ считаютъ одинаково виновнымъ того, кто богатъ, и того, кто образованъ; якобинскій муниципалитетъ Страсбурга призналъ цѣлый университетъ виновнымъ въ федерализмѣ (т.-е. въ измѣнѣ отечеству); онъ предалъ гоненію все общественное воспитаніе, и потому приказалъ арестовать профессоровъ, директоровъ, учителей и всѣхъ воспитателей какъ общественныхъ, такъ и частныхъ школъ, даже тѣхъ, которые были снабжены удостовѣреніемъ въ «цивизмѣ». Въ Парижѣ, извѣстный химикъ Фуркруа, хотя истый республиканецъ, былъ принужденъ оправдываться въ якобинскомъ клубѣ въ своихъ занятіяхъ наукой и защищаться тѣмъ, что онъ бѣденъ, живетъ своимъ трудомъ и «кормитъ отца-санкюлота и сестеръ-санкюлотокъ». Мѣсяцъ спустя послѣ 10-го термидора онъ жалуется, что всѣ просвѣщенные люди подверглись гоненіямъ; что достаточно было имѣть какія-нибудь свѣдѣнія, быть литераторомъ, чтобы попасть подъ арестъ, какъ аристократъ; что при Робеспьерѣ люди науки становились жертвами клеветы и преслѣдованія за независимость духа; просвѣщеніе было парализовано, и шла рѣчь о сожженіи библіотекъ. А въ Нантѣ Карье хвастался тѣмъ, что «разогналъ литературныя общества», и въ своемъ перечисленіи «злонамѣренныхъ» онъ къ купцамъ и богачамъ присоединялъ «умниковъ» (les gens d'esprit). Иногда, прибавляетъ Тэнъ, въ тюремныхъ спискахъ находишь помѣтку, что такой-то арестованъ «за то, что уменъ и имѣетъ возможность вредить»; такой- то — «за то, что сказалъ членамъ муниципалитета: здравствуйте, господа (messieurs)». Это потому, что вѣжливость, какъ и другіе признаки хорошаго воспитанія, стала клеймомъ: умѣнье порядочно вести себя разсматривается не только, какъ остатокъ стараго порядка, но какъ оппозиція противъ новыхъ учрежденій; бунтовщикомъ считался всякій, кто избѣгалъ грубой фамильярности, бранныхъ словъ, циническихъ выраженій, употребляемыхъ рабочими и солдатами; въ ряды аристократовъ зачислялся всякій, кто не подражалъ въ своихъ нравахъ, въ манерѣ, въ тонѣ и платьѣ — санкюлотамъ и пролетаріямъ.
На основаніи данныхъ, здѣсь только отчасти изложенныхъ, Тэнъ пришелъ къ слѣдующему общему заключенію о значеніи господства якобинцевъ: онъ видитъ въ немъ не простое торжество одной политической партіи надъ другими, болѣе или менѣе съ ней сходными, но владычество, которое дало возможность безусловно худшимъ элементамъ общества господствовать надъ лучшими: «съ одной стороны, — говоритъ онъ, — внѣ общаго права, въ изгнаніи, въ тюрьмѣ, подъ угрозою пикъ, на эшафотѣ — лучшіе люди Франціи, почти все, что выдается происхожденіемъ, общественнымъ положеніемъ, имуществомъ, заслугами, корифеи ума, образованія, таланта и добродѣтели; а съ другой стороны, надъ уровнемъ общаго права, въ почестяхъ и всемогуществѣ, въ безотвѣтственной диктатурѣ, въ положеніи произвольно распоряжающихся жизнью проконсуловъ и верховныхъ судей — отребье всѣхъ общественныхъ классовъ, самообольщенные удачники шарлатанства, насилія и преступленія»... «Иногда, — замѣчаетъ Тэнъ, — вслѣдствіе случайнаго подбора лицъ, контрастъ между правителями и управляемыми выступаетъ въ такомъ сильномъ рельефѣ, какъ будто бы онъ нарочно подстроенъ и обдуманно разсчитанъ; чтобы воспроизвести этотъ контрастъ, нужны были бы не слова, а реальныя краски и взмахи кисти живописца». Однако, книга самого Тэна изобилуетъ сценами и картинами такого контраста, по силѣ впечатлѣнія, не менѣе краснорѣчивыми, чѣмъ любая историческая живопись.
Рис. 21. Якобинець Симонъ мучитъ маленькаго Дофина обливаніемъ водою.
Такъ, напр., онъ изображаетъ намъ обитателей Сенъ-Жерменскаго предмѣстья, скученныхъ въ тюрьмѣ, а рядомъ съ ними ихъ мучителей, членовъ мѣстнаго революціоннаго комитета изъ кучеровъ, лакеевъ, разнаго рода дѣльцовъ, злостнаго банкрота и составителей подложныхъ векселей съ документальнымъ удостовѣреніемъ личности каждаго. На другомъ концѣ Парижа, Тэнъ указываетъ намъ молодого дофина, способнаго и рано развившагося ребенка, котораго 19 французовъ изъ 20 признали бы своимъ королемъ, еслибы были свободны, и вмѣстѣ съ нимъ его пьянаго воспитателя и палача — башмачника Симона. Въ другой сценѣ мы видимъ предъ собою цвѣтъ парижской магистратуры и ея судью, безграмотнаго столяра Треншара; или — великаго изобрѣтателя Лавуазье и его земляка и судью Коффенгаля, отказывающаго ему въ отсрочкѣ казни для приведенія къ концу начатаго химическаго опыта — со словами: «Республика не нуждается въ ученыхъ»; или же наконецъ — самаго изящнаго изъ лирическихъ поэтовъ Франціи, Андрэ Шенье, среди толпы безграмотныхъ составителей протокола, обрекающихъ его на гильотину. «Прочтите этотъ протоколъ, — заключаетъ Тэнъ, — если вы хотите видѣть геніальнаго человѣка, брошеннаго на растерзаніе животнымъ, свирѣпымъ, злымъ и хищнымъ, которые ничего не слушаютъ, ничего не смыслятъ, не понимаютъ даже обыкновенныхъ словъ».
Рис. 22. Шенье