Тэнъ посвятилъ особую главу характеристикѣ трехъ главныхъ вождей якобинской революціи — Марата, Дантона и Робеспьера. Мы остановимся на послѣднемъ.
Рис. 28. Маратъ
Дантонъ, замѣчаетъ Тэнъ, даже если бы онъ не удалился добровольно со сцены революціи (въ іюнѣ 1793 г., послѣ своего второго брака съ 16-лѣтней дѣвушкой), «не могъ быть признанъ настоящимъ представителемъ революціи. Она разбой, но съ философскимъ оттѣнкомъ; хищеніе и убійство кроятся въ ея догмѣ, но какъ ножъ въ своихъ ножнахъ». Дантонъ, какъ и Маратъ слишкомъ демонстративно показываютъ ножъ. При видѣ Марата, грознаго и растерзаннаго, съ его видомъ блѣдной жабы, съ его круглыми, блестящими и неподвижными глазами, съ его апломбомъ помѣшаннаго и однообразной яростью его непрерывнаго пароксизма, здравый смыслъ возмущается; въ вожди не берутъ маніака убійства»... Революція нуждается въ другомъ жрецѣ; щеголеватомъ, какъ и она; таковъ Робеспьеръ, съ его безупречной внѣшностью, съ хорошо напудренными волосами, хорошо вычищеннымъ платьемъ, съ его корректнымъ образомъ жизни, съ его догматическимъ тономъ, съ его изысканнымъ и безцвѣтнымъ слогомъ. Пикто не подходилъ своими недостатками такъ, какъ онъ, къ духу времени; въ противоположность государственному человѣку, онъ витаетъ въ пустомъ пространствѣ, среди отвлеченныхъ понятій, всегда выѣзжаетъ на принципахъ, неспособенъ сойти съ нихъ и ступить въ дѣйствительность, когда онъ исчерпалъ свою революціонную схоластику. О вопросахъ финансовыхъ и военныхъ онъ ничего не знаетъ и не отваживается въ нихъ — развѣ только для того, чтобы клеветать на Карно и Камбона, понимающихъ свое дѣло и берущихъ на себя отвѣтственность. Въ области внѣшней политики его рѣчь о современномъ состояніи Европы простое разсужденіе школьника; когда онъ излагаетъ планы англійскаго министерства и приписываетъ ему намѣреніе довести Францію посредствомъ истощенія и раздробленія ея до перемѣны династіи, чтобы посадить герцога Іоркскаго на престолъ Людовика XIV — онъ достигаетъ верха химерической пошлости; если выкинуть изъ этой рѣчи литературныя фразы, можно подумать, что это говорилъ не глава правительства, но швейцаръ якобинскаго клуба. О современной ему и живой Франціи онъ не имѣетъ никакого понятія; вмѣсто людей онъ видитъ въ ней лишь 26 милліоновъ простыхъ автоматовъ, которыхъ легко такъ поставить, чтобы они дѣйствовали согласно, не сталкиваясь. Отъ природы они хороши (bons) и послѣ небольшого, необходимаго очищенія они опять станутъ хорошими; поэтому ихъ общая воля — голосъ разума и общественнаго интереса. «Вотъ почему, когда они въ сборѣ, они мудры». Слѣдовало бы сдѣлать, если бы это было возможно, чтобъ собраніе представителей народа засѣдало въ присутствіи всего народа; «во всякомъ случаѣ Законодательное собраніе должно было бы засѣдать въ зданіи обширномъ и величественномъ, помѣстительномъ для 12-ти тысячъ зрителей». Дѣло въ томъ, что Робеспьеръ принесъ съ собой заученныя формулы, формулы Руссо, Мабли и Рейналя о народѣ, природѣ, разумѣ, свободѣ, тиранѣ, интриганахъ, добродѣтели и морали; цѣлый лексиконъ обширныхъ терминовъ, смыслъ которыхъ, плохо опредѣленный учителями, совсѣмъ улетучивается въ устахъ ученика. Никогда онъ не пытался установить этотъ смыслъ. Его рѣчи и писанія лишь анфилады отвлеченныхъ сентенцій; въ нихъ нѣтъ ни одного точнаго факта, ни одной индивидуальной и характерной черты. Можно думать, что онъ самъ по себѣ ничего не видѣлъ, что онъ не можетъ и не хочетъ ничего видѣть, что между нимъ и предметомъ помѣстились предвзятыя идеи, которыми онъ орудуетъ, которыя онъ сочетаетъ логическимъ способомъ, прикрывая отсутствіе мысли заимствованнымъ жаргономъ. Напрасно стараешься схватить что нибудь въ его безцвѣтныхъ тирадахъ; между пальцами ничего не остается. Тогда спрашиваешь себя съ удивленіемъ: что онъ сказалъ? и зачѣмъ онъ говорилъ? Отвѣтъ въ томъ, что онъ ничего не сказалъ, и говорилъ, чтобы говорить, какъ сектантъ среди сектантовъ: ни проповѣдникъ, ни его слушатели не устаютъ вертѣть догматическую шарманку, а они смотрѣть, какъ она вертится. Тѣмъ лучше, если она пуста, ибо тѣмъ легче она вертится. Много хуже то, что въ пустое слово онъ вводитъ противоположный смыслъ Подъ его громкими словами справедливость, гуманность — слѣдуетъ разумѣть отсѣченныя гильотиной головы.
Его первая, его главная страсть — тщеславіе литератора. Никогда еще глава партіи, секты или правительства не былъ до такой степени даже въ рѣшительную минуту риторомъ — и плохимъ риторомъ. Разбирая главную рѣчь Робеспьера о нравственныхъ и религіозныхъ идеяхъ въ ихъ связи съ республиканскими принципами, Тэнъ насчиталъ двадцать четыре прозопопеи на манеръ Руссо и древнихъ риторовъ: одни обращены къ умершимъ, къ Бруту, къ молодому Барра, другіе къ отсутствующимъ, къ попамъ, къ аристократамъ, къ несчастнымъ, къ французскимъ женщинамъ, наконецъ къ какому нибудь отвлеченному существительному — къ свободѣ, къ дружбѣ. Во всемъ этомъ вымученномъ краснорѣчіи нѣтъ ни одного искренняго звука, все творится по рецепту устарѣлаго искусства. Вездѣ общія мѣста грековъ и римлянъ: Сократъ и его цикута, Брутъ и его кинжалъ; классическія метафоры: факелъ злобы, государственный корабль; иногда бравурная арія или маленькая арія на флейтѣ, потому что въ то время сердце должно было быть чувствительно. Все это произносится голосомъ слабымъ, раздражительнымъ, но все это тѣмъ болѣе разительно, что сентиментальный Триссотенъ состоитъ главой государства; что его вымученныя въ кабинетѣ фразы — пистолетные выстрѣлы, направленные на живую грудь, и что ловко придуманнымъ эпитетомъ онъ посылаетъ человѣка на гильотину.
Все это объясняется только революціей. Везъ нея Робеспьеръ былъ бы усерднымъ, занятымъ и уважаемымъ адвокатомъ, членомъ литературнаго общества въ Аррасѣ, побѣдителемъ на литературномъ конкурсѣ, авторомъ похвальныхъ словъ, моральныхъ трактатовъ и филантропическихъ брошюръ. Его маленькая лампочка, зажженная какъ сотни другихъ того же калибра у очага новой философіи, горѣла бы умѣренно, никого не обжигая, и распространяла бы въ провинціальномъ кружкѣ свой блѣдный свѣтъ соотвѣтственно съ малымъ количествомъ масла, заключавшагося въ ея узкомъ сосудѣ.
Рис. 29. Вторженіе бунтовщиковъ съ головой депутата Феро въ засѣданіе Конвента I преріала III года республики
Будучи бѣднымъ сиротой, покровительствуемымъ епископомъ, стипендіатомъ гимназіи Людовика Великаго, потомъ товарищемъ Бриссо по корпораціи клерковъ, Робеспьеръ, наконецъ, оказался въ своей печальной улицѣ des Rapporteurs, среди связокъ кляузныхъ дѣлъ, въ обществѣ сварливой сестры. Онъ взялъ себѣ учителемъ въ философіи, политикѣ и въ слогѣ — Руссо, котораго онъ видѣлъ одинъ разъ и не переставалъ изучать. Вѣроятно, какъ многіе молодые люди его возраста положенія онъ мечталъ для себя объ аналогической роли и чтобы выйти изъ своего тупика печаталъ для эффекта адвокатскія рѣчи; писалъ на конкурсныя темы, данныя академіей; писалъ рефераты передъ своими товарищами въ Аррасѣ. Одна изъ его рѣчей удостоилась упоминанія въ альманахахъ его провинціи. Академія Мецская присудила ему лишь вторую премію; Академія Амьенская ничего не присудила; критикъ «Меркурія» данъ ему почувствовать, что его слогъ слишкомъ отзывается провинціей. Такимъ образомъ его самолюбіе давно и жестоко страдало съ его первой юности, когда революціонная волна вынесла его въ Учредительное собраніе и здѣсь, затертый крупными и самородными талантами, онъ долго оставался въ тѣни и не разъ, вслѣдствіе назойливости и отсутствія такта, попадалъ въ смѣшное положеніе. Его фигура адвоката — угловатая и сухая, «его глухой голосъ, однообразный и хриплый, его утомительная дикція», «его артезіанское произношеніе, его жеманный видъ, его манера постоянно выступать впередъ и развивать общія мѣста, его явное намѣреніе импонировать образованнымъ людямъ, невыносимая скука, которую онъ на нихъ наводилъ, — все это не располагало Собраніе къ снисходительности, къ промахамъ, которые онъ себѣ позволялъ, и не разъ его выходки покрывались всеобщимъ смѣхомъ.
Такія неудачи его глубоко оскорбляли, но онъ далекъ отъ того, чтобы сознаться и чтобы понять, что онъ сказалъ глупость; никогда педантъ, заслужившій свистки, не сознается, что онъ ихъ заслужилъ; наоборотъ, Робеспьеръ убѣжденъ, что онъ говоритъ, какъ законодатель, какъ философъ и какъ моралистъ; тѣмъ хуже для людей съ ограниченнымъ умомъ и съ испорченнымъ сердцемъ, которые его не поняли. Его уязвленное самолюбіе ищетъ удовлетворенія въ самомъ себѣ; онъ находитъ утѣшеніе въ представленіи о своей непорочности; внутренній голосъ ему давно подсказывалъ это утѣшеніе. Въ школѣ онъ былъ образцовымъ ученикомъ; въ своей провинціи корректнымъ адвокатомъ. Въ собраніи прилежнымъ депутатомъ; въ частной жизни онъ не способенъ къ увлеченіямъ и не подверженъ искушеніямъ. Онъ былъ всегда непорочнымъ и будетъ таковымъ; онъ это думаетъ и говоритъ это другимъ: его не соблазнятъ, какъ Демулена, обѣдами, какъ Варнава любезностью, какъ Мирабо и Дантона деньгами; какъ жирондинцевъ салонной культурой. Онъ неподкупенъ; онъ выставляетъ себя съ перваго дня борцомъ за право, готовымъ пострадать за него. Еще до избранія въ депутаты въ адресѣ къ избирателямъ онъ говоритъ: у меня честное сердце, твердая душа; я никогда не умѣлъ сгибаться подъ иго низости и испорченности. «Онъ уже тогда говорилъ о своихъ врагахъ, которые помышляютъ сдѣлать защитниковъ народа мучениками». То же онъ говорилъ въ своей послѣдней рѣчи въ Конвентѣ: «Кто я такой, чтобы меня обвинять? я служитель свободы, при жизни мученикъ республики, жертва и врагъ преступленія». И Мало-по-малу на этотъ внутренній голосъ отзывается, какъ эхо, окружающая его среда. Уже къ концу Учредительнаго собранія онъ особенно въ якобинскомъ клубѣ становится моднымъ теноромъ. «Единственный соперникъ римскаго Фабриція», пишутъ ему якобинцы Марсели; «безсмертный защитникъ правъ народа, пишетъ ему якобинскій клубъ въ Буржѣ. Въ Салонѣ 1791 г. выставлены два его портрета — одинъ съ надписью — L'Incorruptible. Въ театрѣ Мольера даютъ пьесу, въ которой онъ уничтожаетъ принцевъ Rohan и Condé своей логикой и добродѣтелью. При закрытіи Учредительнаго собранія толпа привѣтствуетъ его на улицѣ; на него надѣваютъ вѣнокъ изъ дубовыхъ листьевъ; его сопровождаютъ торжественно къ столяру Дюплэ, у котораго онъ живетъ. Здѣсь онъ для всѣхъ — для мужа, жены и дочерей великій патріотъ, непогрѣшимый мудрецъ, съ утра до вечера онъ возвѣщаетъ, какъ оракулъ; онъ окруженъ облаками ѳиміама. Чтобы проникнуть къ нему, правовѣрные ждутъ на дворѣ очереди; допущенные одинъ за другимъ въ салонъ, они восхищаются передъ его портретами карандашомъ или акварелью, маленькими бюстами изъ красной или сѣрой глины; затѣмъ по знаку его руки, замѣченному сквозь стеклянную дверь они проникаютъ въ святилище, гдѣ его главный бюстъ, украшенный эмблемами и стихами. Въ тотъ день, когда онъ передъ Конвентомъ произноситъ свою защитительную рѣчь, всѣ проходы заняты женщинами. Ихъ семь или восемь сотъ на галлереяхъ и не болѣе двухъ сотъ мужчинъ. Это жрецъ, у котораго свои поклонницы. Когда онъ говоритъ у якобинцевъ, раздаются рыданія отъ умиленія, крики и неистовства. Если какой нибудь зритель остается равнодушнымъ, на него смотрятъ, ропщутъ и онъ принуждёнъ удалиться; какъ еретикъ, попавшій въ часовню во время богослуженія.