На этомъ мрачномъ фонѣ ежедневно разыгрывались самыя потрясающія сцены голода, изнуренія, отчаянія и самоубійства. Ими наполнена картина Тэна. Бѣдственному зрѣлищу столицы соотвѣтствовало положеніе страны. Вотъ его итогъ: «Сколько народа погибло отъ нищеты? Очень вѣроятно, много болѣе милліона. Попытайтесь охватить общимъ взоромъ необычайное зрѣлище, разстилающееся на 20.000 квадр. льё, необъятное множество голодающихъ въ городахъ и селахъ, вереницу ожидающихъ подачки женщинъ во всѣхъ городахъ, въ продолженіе трехъ лѣтъ, взгляните на этотъ городъ въ 20.000 жителей, изъ которыхъ въ 23 мѣсяца двадцатая часть умерла въ больницѣ; взгляните на скопленіе нуждающихся у дверей благотворительныхъ заведеній, на рядъ носилокъ, въ нихъ входящихъ, рядъ гробовъ, изъ нихъ выносимыхъ, на госпитали, лишенные своихъ имуществъ и переполненные больными, на воспитательные дома, не имѣющіе возможности вскормить брошенныхъ имъ дѣтей, на голодающихъ дѣтей, сохнущихъ въ своей колыбели съ первой недѣли жизни, блѣдныхъ и «съ сморщенными лидами, какъ у стариковъ, — на эту эпидемію голода, которая сокрушаетъ и укорачиваетъ всѣ прочія жизни, на безконечное мученіе живучей натуры, упорствующей среди страданій и не могущей погаснуть, на конечную агонію въ мансардѣ или гдѣ-нибудь въ канавѣ»...
Въ этой картинѣ недостаетъ еще одной группы — группы правителей, которые распоряжаются всей этой нищетой; эта «центральная группа какъ бы намѣренно скомпонована, нарочно нарисована великимъ художникомъ, любителемъ контрастовъ и неумолимой логики, чья рука непрестанно чертила новые человѣческіе образы, и угрюмая иронія котораго не упускаетъ случая сочетать и сопоставить во всемъ рельефѣ уродливый фарсъ съ трагизмомъ смерти». Предъ нами небольшой кружокъ якобинцевъ, пережившихъ терроръ и торжествующихъ, сумѣвшихъ пріютиться въ удобномъ мѣстѣ и желающихъ тамъ оставаться во что бы то ни стало... «Къ 10-ти часамъ утра въ павильонѣ Равенства, въ залѣ Комитета общественнаго спасенія появляется его предсѣдатель, Камбасересъ: это тотъ осторожный и ловкій толстякъ, впослѣдствіи архиканцлеръ наполеоновской имперіи, который пріобрѣтетъ извѣстность своими гастрономическими изобрѣтеніями и другими странными вкусами, заимствованными у древности. Едва усѣвшись, онъ приказываетъ поставить на огонь въ каминѣ объемистую кастрюлю съ отличнымъ бульономъ, на столъ «хорошаго вина и отличнаго бѣлаго хлѣба, три вещи, которыхъ, по словамъ одного изъ гостей, трудно было тогда найти въ Парижѣ». Между 12 и 2 часами подходятъ его товарищи, одинъ за другимъ, выпиваютъ чашку бульона, съѣдаютъ кусокъ жаркого, глотаютъ залпомъ стаканъ вина и потомъ идутъ каждый въ свою канцелярію, угождать своему кружку, помѣстить такого-то, заставить платить такого-то, обдѣлать свои собственныя дѣла, — ибо въ послѣдніе дни Конвента нѣтъ болѣе общихъ дѣлъ, все касается лишь частныхъ интересовъ и имѣетъ личный характеръ... Къ 9 или 10 часамъ вечера Комитетъ общественнаго спасенія снова собирается, но не для того, чтобы рѣшать важныя дѣла, — напрасно настаиваютъ на этомъ Ларевельеръ и Дону, остальные слишкомъ эгоистичны для этого или заняты; въ виду этого Камбасересу предоставляютъ полную волю; что до него, онъ предпочелъ бы сидѣть смирно, не везти болѣе на себѣ общественной колесницы, но есть двѣ насущныя потребности, которымъ необходимо удовлетворить подъ страхомъ смерти. — Вѣдь, пожалуй, не успѣютъ, — говоритъ онъ жалобнымъ голосомъ, — напечатать за-ночь ассигнаціи, которыя необходимы на завтрашніе расходы. Если это такъ пойдетъ, мы рискуемъ быть повѣшенными на фонарѣ. — Сходи-ка, обращается предсѣдатель къ одному изъ членовъ, - въ кабинетъ Урье-Элоа и скажи ему, что такъ какъ ему поручены финансы, то мы умоляемъ его дать намъ возможность просуществовать дней 15 — 18; тогда вступитъ во власть директорія, — та пусть дѣлаетъ какъ знаетъ. — Но продовольствіе, хватитъ ли его на завтра? спрашиваетъ Камбасереса другой изъ членовъ. — Хе, хе, я ничего не знаю, но я пошлю за Ру, который дастъ намъ свѣдѣнія. — Входитъ Ру, депутатъ, предсѣдательствующій въ продовольственномъ комитетѣ, бѣглый бенедиктинецъ, бывшій террористъ въ провинціи, будущій протеже и помощникъ Фуше, вмѣстѣ съ нимъ выгнанный изъ полиціи. Это офиціальный говорунъ, широкоплечій, толстощекій, снабженный неутомимыми легкими, и поэтому его выбрали съ тѣмъ, чтобы его рѣчами и шутками укрощать толпы женщинъ, приходящихъ каждый день въ Тюльери просить хлѣба. — «Ну, что, Ру, въ какомъ мы положеніи относительно продовольствія? — Все то же изобиліе, гражданинъ-президентъ — два унца хлѣба на лицо, по крайней мѣрѣ для большей части кварталовъ. — Чортъ тебя возьми, ты насъ подведешь подъ ножъ съ твоимъ изобиліемъ!» — Водворяется общее молчаніе; присутствующіе, вѣроятно, размышляютъ объ этой возможной развязкѣ. Вдругъ одинъ изъ нихъ говоритъ: — «А что, президентъ, велѣлъ ли ты намъ приготовить что-нибудь въ буфетѣ? Послѣ такихъ утомительныхъ дней необходимо возстановить свои силы!.. — Ну, конечно, тамъ отличный кусокъ телятины, огромное тюрбо, большое блюдо пирожнаго и еще кое-что подобное...»
«Веселость возстановляется, челюсти работаютъ, льется шампанское и сыплются остроты. Къ 11 часамъ или около полуночи приходятъ члены другихъ комитетовъ; пирующіе подписываютъ ихъ постановленія, не читая ихъ, по довѣрію; тѣ въ свою очередь усаживаются за столъ и сонмъ верховныхъ животовъ предается пищеваренію, забывши о милліонахъ пустыхъ желудковъ».
Рис. 27. Попытка освободить Бильо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Барера, осужденныхъ Конвентомъ на ссылку 12 жерминаля III года
Этой картиной мы закончимъ наше краткое изложеніе содержательной книги Тэна о положеніи «управляемыхъ» при якобинскомъ владычествѣ. Она подводитъ поразительный итогъ результатамъ этого владычества, стоившаго столько крови. Парижскій народъ, вынесшій на своихъ плечахъ якобинцевъ, находится въ худшемъ положеніи, чѣмъ до революціи, питаясь крохами казеннаго хлѣба; казна пуста какъ никогда раньше; государственная машина движется только по милости типографскаго станка, ежедневно выбрасывающаго необходимое количество ассигнацій, утратившихъ цѣну. А на верхушкѣ государства роскошествуетъ комитетъ дѣльцовъ и авантюристовъ, которымъ удалось перехитрить или пережить террористовъ и занять ихъ мѣста.
Такова была дѣйствительность. Но легенда, установившая культъ революціи, возвела и якобинцевъ въ достоинство высокихъ патріотовъ, въ спасителей отечества. Разрушая эту легенду, Тэнъ разбивалъ и кумиры, около которыхъ она слагалась. Главнымъ кумиромъ якобинства былъ Робеспьеръ и изображеніе этого жреца террора представляетъ собою замѣчательное проявленіе таланта Тэна постигать людей.
* * *
Нашъ отчетъ о владычествѣ якобинцевъ представлялъ бы слишкомъ большой пробѣлъ, если бы мы обошли молчаніемъ центральную фигуру якобинскаго террора въ изображеніи Тэна.
Мишле выставлялъ героемъ революціи Дантона, но ему ради этого пришлось отмежевать отъ революціи существеннѣйшее ея содержаніе — терроръ, возложивъ всю отвѣтственность за него на Робеспьера. Болѣе послѣдовательно выдвигаетъ Тэнъ на первый планъ въ исторіи революціи Робеспьера. Онъ имѣлъ на это право, не только вслѣдствіе выдающагося вліянія Робеспьера на ходъ революціи — съ паденіемъ Робеспьера закончился восходящій періодъ революціи, — но и потому, что онъ усматриваетъ существенную аналогію между личностью Робеспьера и «господствующей чертой революціи»{61}.