Рис. 30. Робеспьеръ привѣтствуетъ Верховное Существо 8 іюня 1794 г.
А онъ самъ лучшее украшеніе этого праздника. Онъ избранъ единогласно въ президенты Конвента для того, чтобы руководить всей церемоніей! Вѣдь онъ основатель новаго культа, единственнаго чистаго культа, который можетъ быть признанъ на землѣ. Въ полномъ парадѣ депутата, въ голубомъ кафтанѣ, въ нанковыхъ штанахъ до колѣнъ, въ трехцвѣтномъ поясѣ, шляпа съ плюмажемъ, съ букетомъ цвѣтовъ и колосьевъ въ рукѣ — онъ идетъ впереди Конвента и на эстрадѣ священнодѣйствуетъ. Онъ зажигаетъ покровъ, скрывающій статую атеизма и на ея мѣстѣ, съ помощью искуснаго механизма, вдругъ появляется величественная статуя мудрости? Затѣмъ онъ начинаетъ говорить, снова говоритъ, увѣщевая, проповѣдуя, взывая, поднимаясь душою къ Верховному Существу и съ какими ораторскими затѣями! Отъ всѣхъ этихъ хитросплетенныхъ періодовъ, отъ всѣхъ этихъ увядшихъ цвѣтовъ вѣетъ запахомъ сакристіи и школы. Онъ съ удовольствіемъ имъ дышитъ и опьяняется имъ. Конечно, въ этотъ моментъ онъ искрененъ, онъ любуется собой безъ колебаній и оговорокъ, онъ въ своихъ глазахъ не только великій писатель и великій ораторъ, но еще великій государственный человѣкъ и великій гражданинъ: его искусственно настроенная совѣсть подноситъ ему лишь однѣ похвалы. — Нс взгляните назадъ: сзади него, не скрываясь, обнаруживаются нетерпѣніе и антипатія, дантонистъ Лекуэнтръ бравировалъ его въ лицо: ропотъ, оскорбленія и, что всего хуже, сарказмъ доходятъ до его ушей и это въ такой день и въ такомъ мѣстѣ! Противъ жреца истины, противъ апостола добродѣтели! и какъ эти невѣрующіе посмѣли? Молчаливый, блѣдный, онъ глотаетъ свою злобу и, потерявъ равновѣсіе, бросается съ закрытыми глазами на путь убійства; чего бы ни стоило, невѣрующіе должны погибнуть и сейчасъ. И такъ какъ въ Комитетѣ общественнаго спасенія «все дѣлалось по довѣрію», онъ наединѣ съ Кутономъ, не предупредивъ своихъ товарищей, составляетъ, вноситъ въ Конвентъ и заставляетъ его принять страшный законъ преріаля, отдающій жизнь всѣхъ его членовъ въ его власть. Въ своей неловкой поспѣшности онъ потребовалъ слишкомъ многаго; сообразивъ, каждый изъ членовъ Конвента начинаетъ трусить за себя; Робеспьеръ принужденъ отступить, протестовать, что его не поняли, допустить исключеніе для депутатовъ, вложить въ ножны ножъ, который онъ уже приставилъ къ горлу своихъ противниковъ. Но онъ не выпустилъ изъ рукъ ножа: онъ наблюдаетъ за ними, онъ, симулируя отступленіе, забившись въ свой уголъ, ждетъ случая, чтобы броситься на нихъ въ другой разъ. Это не замедлитъ, ибо истребительный механизмъ, устроенный ими 22-го преріаля, остается въ его рукахъ. Уединившись въ своемъ частномъ кабинетѣ по тайной полиціи, онъ распоряжается арестами и первый подписываетъ декретъ, предполагающій заговоры среди заключенныхъ, чтобы съ помощью «мутоновъ», т. е нанятыхъ доносчиковъ, организовать «массовыя поставки» на гильотину (les grandes fournées), «чтобы очистить тюрьмы въ одинъ мигъ». Потомъ онъ будетъ говорить, «что въ теченіе шести недѣль невозможность дѣлать добро и противодѣйствовать злу принудили его совершенно отказаться отъ своихъ обязанностей члена Комитета общественнаго спасенія». Вѣдь это такое наслажденіе однимъ взмахомъ кисти обѣлить себя и очернить противника, и если подчасъ, едва внятно прирожденная совѣсть начинаетъ роптать, искусственная совѣсть тотчасъ заставляетъ ее молчать и частную злобу оправдывать предлогомъ общественной пользы; во всякомъ случаѣ люди, попавшіе на гильотину, были аристократы; а люди, которымъ предстоитъ идти на гильотину — народъ порочный. Такимъ образомъ и средство хорошо, а цѣль еще лучше.
Но, какъ извѣстно, эти софизмы не помогли на этотъ разъ Робеспьеру, и сорокъ семь дней спустя послѣ его великаго торжества Робеспьеръ лежалъ окровавленный въ пріемной комитета Общественнаго спасенія, осужденный на гильотину Конвентомъ, надъ которымъ онъ такъ долго царствовалъ.
«Когда природа и исторія, замѣчаетъ Тэнъ по поводу Робеспьера сговорятся, они создаютъ образъ, до котораго не можетъ достигнуть человѣческое воображеніе. Ни Мольеръ въ своемъ Тартюфѣ, ни Шекспиръ въ своемъ Ричардѣ III не дерзнули выставить лицемѣра, убѣжденнаго въ своей искренности, и Каина, мнящаго себя Авелемъ». Такова господствующая въ якобинской революціи личность; такова и сама революція — снаружи обманчивая маска, внутри отвратительное зрѣлище; именемъ гуманитарной теоріи она покрываетъ диктатуру злыхъ, низкихъ страстей; какъ въ ея истинномъ представителѣ, такъ и въ ней самой свирѣпость повсюду проглядываетъ сквозь филантропію, и фразеръ становится палачомъ.
Рис. 31. Раненый Робеспьеръ въ пріемной комнатѣ Общественнаго спасенія 28 іюня 1794 г.
Бъ этой аналогіи между жрецомъ террора и революціей проявилось все великое мастерство Тэна. Служа взаимно другъ другу обличеніемъ личность Робеспьера и якобинскій терроръ ярко обнаруживаютъ всю несостоятельность поклоненія якобинцамъ. Это поклоненіе Тэнъ заклеймилъ одной изъ самыхъ удачныхъ и поразительныхъ эпиграммъ, вышедшихъ изъ-подъ его пера, сравнивъ его съ самымъ жалкимъ суевѣріемъ древняго язычества, обличаемаго Климентомъ Александрійскимъ! «Въ Египтѣ, разсказываетъ этотъ отецъ церкви, святилища храмовъ завѣшаны золотыми тканями: но если вы проникнете въ глубь храма и станете тамъ искать изображенія божества, къ вамъ выйдетъ навстрѣчу жрецъ съ важнымъ видомъ, поющій гимнъ на египетскомъ языкѣ, и немного приподниметъ покрывало, чтобы показать вамъ божество! Что же представляется вашимъ взорамъ? Крокодилъ, или змѣя или какое либо иное опасное животное, возлежащее на пурпуровомъ коврѣ!»