(Une famille noble sous la Terreur. Alexandrine des Echerollee. Paris. Plon. 1879).
Переворот, совершившийся во Франции в конце прошлого столетия, всегда будет одним из самых поучительных событий в истории. Он постоянно будет привлекать общее внимание и своим всемирно-историческим значением, и в то же время своей индивидуальной, драматической стороной. К французской революции 1789--1799 года будут обращаться, чтобы изучить причины ее вызвавшая, чтобы выяснить исторические законы в ней проявившиеся и оценить влияние, которое она имели на жизнь французского народа и культурное развитие человечества; но вмести с тем ей будут интересоваться потому, что она представляет собой одну из величайших и потрясающих драм, в которой играли свою роль, сталкиваясь между собой, идеалы и заблуждения одного из самых плодовитых культурных веков, под их влиянием пришла в движение и заколыхалась многомиллионная масса, поднимались и гасли как метеоры сотни политических деятелей, оставивших после себя добрую или худую память, когда тысячи человеческих сердец переполнялись такими надеждами, иллюзиями и страстями и переносили такие страдания, какие едва ли совмещало в себе какое-нибудь иное десятилетие в истории человечества. Для оценки всемирно-исторического значения революции, нужна продолжительная научная работа; более того, нужен--опыт веков, который полнее раскрыл бы пред нами ее влияние и ее результаты и дал бы возможность потомству с большей зрелостью судить об этом событии, подобно тому, как мы теперь лучше понимаем катастрофу, постигшую римскую республику, чем современники этого переворота. Но для того, чтобы вникнуть в драматическую сторону [170] французской революции, ее нравственный облик, чтобы понять, каким образом она отразилась на человеке как индивидуальному нравственном существе, и какую роль играл в ней человек--для этого нам важнее всего свидетельство и исповедь современников революции, необходимо, так сказать, личное ознакомление с ними. В виду этой цели для нас драгоценен всякий новый памятник, который расширяет наше знакомство с современниками, дает нам возможность перенестись в их эпоху и среду, переживать их ощущения и взглянуть в их душу; и он будет тем драгоценнее, чем более непосредственна заключающаяся в нем исповедь, чем без искусственнее изложение и чем менее общая, политическая сторона затемняет частный, психологически элемент. В этом отношении представляют особенный интерес изданные два года тому назад в Париже и печатаемые теперь в приложении к "Историческому Вестнику" в русском переводе "Записки Александрины дез-Ешероль" (" Записки дез-Ешероль" были напечатаны в первый раз в 1843 году под другим заглавием в небольшом количестве экземпляров, предназначенных только для близких автору лиц ), описывающие судьбу одного из многочисленных семейств, разбитых в водовороте революции, и изображающие одну из самых чистых жертв эпохи, на жизни которых так тяжело отразилось это роковое событие. Революция захватила автора Записок счастливым ребенком; детская душа ее развертывалась лишь для того, чтобы болезненно ощущать на себе и на близких страшный рост общей смуты, чтобы нравственно крепнуть в школе самых тяжких испытаний и среди нравственной грязи и разгула диких инстинктов развивать в себе благородные задатки, вложенные в нее природой. Ее рассказ переносить нас в самую глубь провинциальной глуши старой Франции, куда сначала достигали только отдаленные плески революционного водоворота, но уже достаточно сильные, чтобы совершенно замутить и этот тихий уголок. Отсюда читатель следует за семьей невольных эмигрантов в Лион и переживает там с ней всю эпоху террора с ее возмутительными и захватывающими душу переписями; зрелище террора в Лионе тем интереснее, что, за исключением Вандеи, этот большой промышленный город был главным из тех пунктов, где оппозиция мирного населения против насилия якобинцев была настолько сильна, что привела к открытому дружному восстанию и временному торжеству. Правда, тем ужаснее был террор, когда он снова водворился в Лионе. Парижским якобинцам, совершенно поработившим Конвент после изгнания из него жирондистов и их приверженцев, пришлось летом 1793 г. вести правильную осаду Лиона, и когда он был взять приступок войсками Конвента, террористы неистовствовали в нем с удвоенной яростью, как политические фанатики, [171] желавшие искоренить своих противников, и как ожесточенные сопротивлением победители. Во время этого террора молодая девушка потеряла на эшафоте свою тетку, заменявшую ей мать, отца и всю семью, и оставшись в полном одиночестве, обобранная муниципальными комиссарами, избегла сама гильотины лишь благодаря своей крайней моложавости и хилости и участию к ней добрых людей. Долго затем пришлось ей, когда после падения Робеспьера стихнул террор и давал себя чувствовать только отдельными судорожными движениями, скитаться по Франции, увидеть свой родной крове, который присвоили себе чужие, и искать приюта то у друзей, потерявших свое благосостояние, то у старой, выжившей из ума родственницы, которую обирали хитрые слуги и интриганы, пока наконец ей не удалось, хотя и на чужбине, подобно многим из ее соотечественников, собственным трудом обеспечить свое положение. Приглашенная воспитательницей к виртембергскому двору, Александрина дез-Ешероль, сама воспитанная и образованная лишь тяжелым опытом жизни, нашла, благодаря своим душевным качествам и серьезному отношению к жизни, всеобщее уважение и преданных друзей. Она записала свои воспоминания для своей племянницы, которую воспитала и хотела познакомить с прошлой судьбой ее семьи, а вместе с тем, чтобы этим путем заявить свою благодарность тем лицам, которые самоотверженно являлись на помощь к ней и к членам ее семьи в тяжелые года террора-- или по крайней мере почтить их память. Из этого видно, что в Записках, о которых идет речь, преобладает личный элемент. Это свойство придает воспоминаниям дез-Ешероль ту душевную теплоту и, прибавим, ту жизненную правду и реальность, которые очаровывают читателя и приковывают его внимание, хотя Записки по своему содержанию не представляют интереса исторических мемуаров в строгом смысле. Революция с ее главными, всем более или менее известными переписями, составляет как бы только грозный фон картины; читателю Записок представляется как бы только ее отражение в душе и в судьбе современных ей людей; но редкий роман с искусной, драматической завязкой, с глубоким психологическим анализом, может в такой степени завладеть вниманием читателя и вызвать в пользу вымышленных героев такое участие, как эти биографические записки молодой девушки о своей семье, потерпевшей крушение в революционной пучине. Интерес, который представляют Записки в этом отношении, дает себя чувствовать читателю с первых же страниц; но мы не станем его здесь касаться и останавливаться на чрезвычайно занимательных биографических подробностям рассказа. Мы хотим поговорить здесь только об историческом интересе Записок, о значение, которое они имеют для истории революции. В этом отношении важен прежде всего психологический момент, который в[172] них высказывается, душевное настроение современников революции, которое они перед нами рисуют.
Мы судим теперь о революции 1789 г. на большом расстоянии, правда--очень удобном для исторической перспективы, но чрезвычайно скрадывающей реальный характер события. Но еще более отдаляют нас от нее общераспространенные сочинения, идеализирующие революцию, подобно истории Мишле, или представляющая ее, например, у Тьера и Минье, в виде отвлеченного процесса, развивавшегося по законам внутренней логики и исторической необходимости. Если читатель, несколько отуманенный этой исторической диалектикой, возьмет в руки книгу, подобную запискам дез-Ешероль, он как будто выйдет на свежий воздух; с его глаз спадет пелена, и он во многом изменит свои суждения. Он поймет и оценит замечание, сделанное Александриною дез-Ешероль в предисловии к своим запискам: "кто не был задет, не был раздавлен революционной смутой, не должен слишком решительно судить о ней. Это значило бы то же самое, как бы под безоблачным небом, среди мирной долины, желать постигнуть силу бури, которая вдали вздымает океан".
Кроме большой осмотрительности и беспристрастия в суждениях о революции, внимательный читатель записок Ал. дез-Ешероль вынесет еще другой результат: он убедится, что ключ к объяснению тогдашних событий и образа действий людей революционной эпохи нужно искать не в одном только влиянии идей XVIII века и исторических условий, вызвавших переворота и определивших его общее направление, но что подкладку действительности составляли--как верно замечено в предисловии--"вихрь политических страстей, властолюбие во что бы то ни стало, овладевшее одними, и беспредельный ужас, который обуял других". Перед читателем раскроется реальная сторона революции, та, которая была всего ощутительнее для ее современников, и он согласится с автором Записок, что непосредственным результатом переворота, который имел целью уничтожение всех сословных и местных различий, было распадение французского народа на два новые сословия,--класс "палачей и жертв". Усвоить себе этот коренной факт, дать себе отчет о вызвавшем его "вихре страстей", который охватил отдельных лиц и массу -- есть, конечно, главное условие, чтобы верно понять революцию; читатель, который поставит себе такую задачу, найдет в записках дез-Ешероль много материала, драгоценного для политического и для культурного историка.
Начало Записок вызывает участие в читателе контрастом между семейной идиллией и разрушающими ее порывами революционной бури. В одной из центральных провинций Франции, около города Мулена, стоял замок дез-Ешероль, давно уже принадлежавший старинному дворянскому роду Жиро, утратившему, подобно многим [173] другим дворянским фамилиям, значительную часть своего прежнего благосостояния, но за то эта семья сохранила все типические черты воинственного дворянского сословия Франции; одно поколение этого рода за другим вырастает и стареется в лагере и на полях сражения. Так и отец Александрины, вступив 9 лет в полк своего отца, дослужился до генеральского чина и по завету предков посвятил своих двух сыновей военной службе с самого детского возраста, так что старший уже тринадцати лет был кавалерийским офицером и стоял с полком в гарнизоне. Семья жила в ладах со своими арендаторами и пользовалась полным уважением жителей соседнего города.
Для читателя любопытно найти на первых страницах Записок подтверждение факта, обнаруживающегося и из других провинциальных памятников, что первым признаком совершавшейся в центре государства политической революции, первым результатом, которым она дала себя почувствовать провинции, -- была какая-то странная смута умов, панический страх, неведомо кем вызванный и эпидемически распространявшийся. Как в других местностях, так и в Мулене, вдруг стал распространяться слух, что где-то появились какие-то шайки вооруженных людей, какие-то разбойники и грабители (brigands). Толпа заволновалась, схватилась за оружие, образовала из себя народную стражу, избрала для нее офицеров-- и революция организовалась. Пожилой уже генерал дез-Ешероль, прогуливавшийся по улицам, был окружен толпой и провозглашен командиром. И в этом случай, как видно, толпа доверчиво отнеслась к своим старым вождям, к местной аристократии, и нашла с ее стороны сочувственное расположение. Но этот первый слой революционного потока, состоявший из людей старого режима, благосклонно отнесшихся к новому движению, был быстро снесен революцией. Происшествия в Мулене и в этом случае представляют нам типические черты эпохи. И в Мулене поводом к раздору была старая, наболевшая рана дореволюционной Франции-- подозрительная ненависть к хлебным торговцам вообще, как к виновникам дороговизны. Плохие пути сообщения, законы, стеснявшие внутреннюю и заграничную торговлю хлебом, вызывали при старом порядки частые и несоразмерные колебания цен на этот товар, поощряли спекуляцию и постоянно тревожили население, которое приписывало зло одной только спекуляции и в минуту паники готово было видеть кровопийцу (affameur) в каждом хлебном торговце. Под влиянием такого настроения, жители одной общины, соседней с Муленом, напали на хлебного торговца Ноальи, связали его и повлекли в город. Это было повторением в сотый раз кровавой сцены на Парижских улицах с Фулоном и Бертье, арестованными и замученными толпой на глазах муниципальных властей. Новый командир муленской национальной гвардии с опасностью жизни[174] исполнил свою обязанность--отстоял, не смотря на свои лета, жертву народной ярости и доставил арестанта в городскую тюрьму, а затем, когда буря утихла, выпустил его на свободу. Муленский народ, т. е. проникшаяся революционным фанатизмом часть населения, никогда этого не простил обманувшему его избраннику своему и вскоре дез-Ешероль сам был заключен в тюрьму и подвергся суду.
Одной из причин, почему начальник народного ополчения так скоро утратил свою прежнюю популярность, была эмиграция его сыновей. Много было сказано для характеристики эмиграции, много доводов и фактов приведено в осуждение или в оправдание ее; новее это должно быть сведено к одной основной черте указанного явления, которая может быть выражена одним понятием-- честь. L'honneur, это могущественное некогда слова, представляет собой существенную черту старого, феодального строя Франции; недаром построил на нем Монтескье свое определение монархии. Главным-блюстителем этого древне-французского понятия было дворянство; его понятие о чести сложилось при условиях давно минувшего быта, оно кристаллизовалось в течение дальнейшей исторической жизни и получило силу предания; поэтому в конце XVIII в. оно уже находилось в противоречии с реальными условиями жизни, но при столкновении с революцией ожило с новой силой среди того сословия, которое было хранителем рыцарского предания, и вызвало эмиграцию. "L'honneur comptait autant que la patrie", сказал об эмигрантах Шатобриан, который сам был в их числе; записки дез-Ешероль вполне подтверждают это объяснение и метко изображают то настроение, которое овладело тогда французским дворянством и которое слагалось из романтического увлечения, лихорадочного пыла сангвинического самообольщения под влиянием деспотической силы общественная мнения и особенно влияния женщин, побуждавшая многих уехать в лагерь под Кобленцем, чтобы уйти от их насмешек.
Полный контраст с этим движением, в котором сословный дух сталкивается с национальным чувством, представляет революционное возбуждение массы, враждебной к эмиграции и своим недоброжелательством ко всем, кого она подозревала в сочувствии к эмигрантам, увеличивавшей их число. Характеристическим знаменем этой эпохи была политическая невежественность и суеверность массы населения, крайняя податливость с которой она принимала и распространяла самые дикие, несообразные слухи и клеветы. Талантливый историк-психолог революционного общества -- Тэн собрал несколько ярких примеров для изображения этого болезненного симптома; автор Записок из своих воспоминаний сообщает новые факты, доказывающее повсеместность этого народного суеверия и однообразие действовавшей под его влиянием фантазии: [175] в Мулене, напр., распространялся слух, что старик дез-Ешероль, велел сделать подкоп под собором, чтобы его взорвать во время всенощного служения, и вся семья его поспешила отправиться в собор, чтобы своим присутствием опровергнуть клевету. В другой раз прошел слух, что мина проложена под главной улицей и будет взорвана во время народного гулянья и что в густом саду одного из соседних домовладельцев запрятаны пушки, из которых будут стрелять после взрыва в смущенную толпу.
Заключение в тюрьму дез-Ешероль не положило конца таким слухам. Один учитель, заключенный вместе с ним, предложил давать его молодой дочери уроки географии и физики и для этой цели велел принести в тюрьму электрическую машину. В это время стояли сильные жары и каждый день над городом в окрестностях собиралась гроза; одного из граждан-патриотов, сделавших донос на дез-Ешероль, убило молнией, когда он скакал в грозу во весь опор; толпа приписала его смерть мести и колдовству старого командира, орудовавшего из своей высокой башни смертельным снарядом, чтобы губить жителей Мулена; опасная машина была унесена и всякие уроки строго воспрещены.
Такие черты, которыми слишком пренебрегали патетические историки, рисуют нам главного и вместе с тем неуловимого к безответственного деятеля революции-- так называемый народ, т. е. неопределенную и безразличную людскую массу, которая то дает чувствовать свою силу глухим давлением на мнения и события, то, встревоженная каким-нибудь слухом или возбужденная страстью, набегает как волна, и является на сцену в виде уличной толпы, легковерной, раздражительной и "жестокой как ребенок".