Жестокость этого ребенка автор Записок имел случай не раз испытать. Дез-Ешероль опасно заболел в тюрьме; в день суда он был не в силах держаться на ногах и только с помощью тюремщика дотащился до выхода. Вид больного старика, однако, нисколько не смягчил толпы, которая с воплями и ругательствами требовала, чтобы он шел пешком и не смел садиться в приготовленная носилки. Местом суда служила церковь одного из конфискованных монастырей, которая быстро наполнилась разъяренной толпой. Женщины, "подобные тигрицам", кидались на подсудимого, чтобы растерзать его, и во время допроса военный караул был несколько раз принужден прицеливаться в нападавших, чтобы их сдержать. Читатель Записок таким образом как бы сам присутствует при возникновении террора: он видит, как запуганная бессмысленными слухами и бессовестной агитацией толпа начинает сама запугивать других --муниципальные власти, судей и пр., как страх порождает террор. Террор постепенно становится системой и дает себя чувствовать в провинции задолго до начала эры официального террора в Париже --10 августа 1792 года. Он [176] обнаруживается прежде всего в произвольных арестах по нелепому подозрению, в мелочных притеснениях заключенных, в давлении публики на суд и запугивании судей.
Жертвами террора были, впрочем, с самого начала не одни только дворяне и богатые торговцы. В Записках приведен интересный факт, показывающий, каким способом новые власти обращались с народом и буквально применяли к мирному сельскому населению теоретические рассуждения автора "Общественного договора", истолковывавшего всякое насилие над гражданами, несогласными "с общей волей, -- приневолением к свободе" ("...quiconque refusera d'obeir a la volonte generale y seга contraint par tout le corps; ce qui ne signifie autre chose si non qu'on le forcera d'etre libre". Cont. Soc. L. I, ch. 7. ) В одной из деревень уничтожение дворянских привилегий выразилось в том, что церковная скамья помещика была продана сожжению; на ее месте появилась, однако новая почетная скамья для общинного мэра и мэрессы, но крестьяне не хотели потерпеть, чтобы их "мэресса разыгрывала даму", и за это попали в муленскую тюрьму, как противники народной поли.
Приговор суда, оправдавший дез-Ешероль, "не был ратифицирован народом". Хотя он тотчас выехал в свое поместье, это не успокоило толпы. В Мулене происходили многочисленные сборища, на которых говорили о том, чтобы пойти на Ешероль, сжечь замок и снова захватить изменника. С помощью одного преданного фермера, дез-Ешероль удалось тайно выехать из своей провинции, и так как дорога в Париж вела через Мулен, то он отправился в Лион, во второй из больших городов Франции, где в массе населения легче было скрыться. Туда последовали за ним сестра и дочь. Но вместо покоя и спасения беглецов ожидала в Лионе кровавая драма широко разлившегося революционного террора. То было начало сентября 1792 года. Сентябрьские убийства в Париже, т. е. систематическое избиение заключенных в парижских тюрьмах 2--4 сентября вызвали тотчас подобные же сцены в остальной Франции. В Лионе резня в тюрьме (massacre) происходила 9 сентября, и хотя это не было таким организованным политическим действием, как в Париже, где главными виновниками были многие члены революционной коммуны и в числе убийц были наемные исполнители; но и в Лионе бессовестная и сумасбродная агитация вождей играла существенную роль. Возвращаясь из Парижа после 10 августа (разгром Тюльерийского дворца и свержение Людовика XVI), пресловутый Шалье, выставленный в истории Мишле каким-то вдохновленным пророком и героическим мучеником,--на самом же деле фанатик, политический бред которого отличался явными признаками [177] помешательства, по дороге в Лион с империала дилижанса возбуждал толпу неистовыми речами и ругательствами. "Братья и друзья", кричал он, "вы разрушили проклятую Бастилию, но вы низвергли одни только стены; вас ожидает более достойная работа: снимайте головы. Да здравствует народ! да здравствует свобода!" Как в Париже, обезумевшей толпе были и здесь наперед приготовлены и указаны жертвы; несколько офицеров Польского полка (Royal Pologne), арестованных солдатами как изменники и несколько священников, не давших присяги на конституцию, были на глазах всего города заключены в отдельном, плохо защищенном форте Лиона. В Записках дез-Ешероль чрезвычайно живо изображены разгром форта Пиер-Сиза и страшные, отвратительные сцены, бывшие его последствием.
И дальнейшее повествование автора представляет большой интерес для истории Лиона в революционную эпоху. Особенно яркое впечатление выносит читатель из описания осады Лиона войсками Конвента, во время которой дез-Ешероль, как опытному военному, была поручена муниципальным правительством защита ворот св. Иренея. Последовавшее после взятие Лиона бегство отца дез-Ешероль, обыски в его квартире, арест его сестра за то, что она не указывала его места жительства, ее пребывание в тюрьме, ее казнь и другие эпизоды из истории семьи дез-Ешероль хорошо освещают положение дел в Лионе и в остальной Франции в 1793 г. На этом общем фоне выступают несколько исторических личностей, с которыми пришлось столкнуться четырнадцатилетней девушке, напрягавшей все усилия, чтобы облегчить участь своей тетки. И хотя эти лица являются в рассказ только на один момент, на них в эту минуту падает такой яркий свет, что читатель получает полное и неизгладимое впечатление. В числе комиссаров Конвента, руководивших осадой и разорением Лиона, который предполагалось "срыть с лица земли", быль и известный Дюбуа-Крансе, родственник Александрины дез-Ешероль. Вследствие этого, ее тетка повела ее к нему. Правительственный комиссар принял просительниц за своим туалетом; он брился и пред ним держали великолепный серебряный таз. "Вот как!--подумала про себя молодая девушка,--серебряная посуда, которую отнимают у нас граждане-депутаты, находится в их владении". Жена Дюбуа-Крапсе жила в провинции скромной пенсией, а ее место заступала очень красивая женщина, которая любезно приняла дам и забавно шутила над скакавшей по улицам кавалерией из овернских крестьян без седел, в деревянных башмаках и с громадными котомками за спиной, которые они надеялись наполнить при разграблении Лиона. Когда туалет быль окончен, Дюбуа-Крансе подошел к девушке и спросил ее: "Кто ты?" Получив ответ и узнав о причине ее прихода, он сказал: "Ты очень молода; но, по-моему, у тебя вид [178] аристократки; знаешь ли, что я заставляю дрожать всех аристократов?" Затем он прочел прошение и объявил, что он без полномочий, так как отозван Конвентом.
Любопытна также встреча с Марино, членом временной комиссии, управлявшей Лионом, или, вернее, тиранившей этот несчастный город. От этого Марино зависело между прочим разрешение посещать заключенных в тюрьмах, и потому передняя или приемная его канцелярии была всегда наполнена народом. Три дня сряду, от 10 до 6 часов вечера, молодая девушка напрасно прождала в этой толпе. Для избежания просителей, Марино входил в свою канцелярию и уходил оттуда особым ходом; иногда же, когда швейцар приходил жаловаться ему, что прилив публики слишком велик и что он не может справиться с ней, комиссар выскакивал из канцелярии и сам разгонял просителей. Такого рода сцена произошла к концу третьего вечера. Грозный комиссар, высокий и плечистый мужчина, с громовым голосом, напустился на публику с вошедшими тогда в моду республиканскими ругательствами и проклятиями и объявил, что разрешения будут выдаваться только тем, кто представить медицинское свидетельство о болезни заключенного. "Заметьте, однако", прибавил он, "что если врач даст свидетельство вследствие подлой снисходительности, он будет посажен в тюрьму вместе с просителем, а арестант отправлен на гильотину". После этого толпа стала расходиться, побуждаемая криками и жестами Марино. Одна только дама решилась обратиться к нему со своей просьбой. Он спросил ее имя и, узнав его, закричал: "Как у тебя хватило дерзости произнести в этом месте имя изменника? Вон отсюда!". Затем, толкая ее руками и ногами, он вышвырнул ее за дверь.
Сколько было напускного и фальшивого в этой грубости и в этом изуверстве тогдашних правителей Франции, доказывает между прочим пример Марино. Этот зверь, два дня спустя, принимая у себя на дому молодую дез-Ешероль, обошелся с ней вежливо и ласково и снабдил ее драгоценным для нее разрешением.
А вот поведение того же Марино во время осмотра одной из тюрем, где он являлся во всем блеске повой правительственной системы, которая изо всей мoчи подражала псевдоклассическому идеалу республиканской и демократической доблести. "Сколько вас здесь?" спросил он скороговоркой и суровым голосом, вошедши в комнату, где содержалась тетка дез-Ешероль. Получив ответ, он стал осматривать корзинки, в которых арестантки сохраняли свою провизию--они должны были содержать себя на свой счет, что было очень жестоко, так как между ними было много бедных, живших только своим трудом, а боле состоятельные были лишены всех средств, вследствие ареста, наложенного на все их[179] имущество, не исключая домашних вещей. "Пусть богатые кормят бедных", сказал он, заметив крестьянку, стоявшую около г-жи дез-Ешероль; затем, обращаясь к первой, он сказал: "Если ты имеешь какую-нибудь жалобу на этих дворян, то говори", и произнесши для назидания арестантов несколько "красноречивых республиканских фраз", он вышел.
Такие мелкие штрихи имеют большую цену для всякого, кто пожелает представить себе людей революционной эпохи. Но главное значение Записок дез-Ешероль заключается в глубоком и полном впечатлении, которое оставляет в читателе изображение террора. Нередко можно встретить у историков и в литературе какое-то недоверие ко всякому описанию террора во французской революции; один из известных французских критиков ( Vapereau L'Annee Litterare. IX an. P.347 ) встретил, например, почтенное сочинение Мортимера-Терно с несправедливым упреком, будто бы автор видел во французской революции один только террор. Подобный упрек, очевидно, внушен страхом, чтобы внимательное изучение террора не заслонило исторического значения того переворота, от которого ведет свое начало современная Франция. Но прежде чем оценивать значение известного события, нужно знать его действительную историю, а история французской революции непонятна без изучения террора. Террор означает собой известную систему и вместе с тем известное настроение; для одних это была особая политическая организация и орудие власти, для других это слово заключало в себя все несказанное горе, которое только может вместить в себе человеческое сердце. Эта последняя сторона террора нашла себе красноречивое и правдивое изображение в воспоминаниях, о которых здесь идет речь. Террор давал себя чувствовать--сказано в Записках дез-Ешероль--в самых уединенных убежищах; никакой приют не укрывал от него; он проникал в самые отдаленные помещения, стучался во все двери. Каким способом я могла бы описать террор, какая кисть будет когда-либо в состоянии изобразить его! Этого слова впрочем, достаточно, чтобы дать понять все разнородные страхи, заботы и мучения, которыми оно наполняло тогда сердца порядочных людей. Домовые обыски, повторявшиеся все чаще и чаще, нарушали во всякий час спокойствие граждан. Этот новый род пытки едва дозволял несчастным скрывать свое горе и свои слезы в уединении своего убогого жилища. Ночь, еще более благоприятствовавшая террору, удваивая его силу, всего чаще избиралась для этих страшных посещений. Мрак усиливал ужас их и как будто увеличивал самую опасность. Часовые, расставленные на известном расстоянии друг от друга, внезапно пробуждали жителей глухими криками, которые, повторяясь, долго раздавались по плохо освещенным улицам: [180] начинался учащенный стук двери. Малейшее промедление со стороны их, которые должны были их отворить, вызывало нетерпение и гнев; голоса комиссаров слышались сквозь крики солдат. Ужасные ночи, которые ко всем бедствиям того времени еще прибавляли для каждого грозную неизвестность предстоящей ему судьбы со всеми ее тревогами. Всякий недоумевал--остаться ли в постели, или встать, чтобы встретить комиссаров; первое могло показаться слишком доверчивым, а второе быть принято за признак слишком большой тревоги.
Для многих, однако, эти ужасные ночи были только началом других более тяжких бедствий--тюрьмы с ее ужасным помещением и удушающей атмосферой, с грубостью и произволом тюремщиков, с всевозможными лишениями, с мучительной тревогой, внушаемой заботами о близких лицах, и наконец с неотвязчивою мыслью о предстоящем суде и о гильотине. Тюрьма представляла самое наглядное осуществление того идеала равенства, о котором так много мечтали и говорили в ту эпоху. В одной, напр., из Лионских тюрем помещались в общей комнате: "дворянки и пуассардки, монахини и публичные женщины, богачки и служанки, крестьянки и торговки, 4-х летняя англичанка со своей няней, не знавшей ни одного слова по-французски, и среди этой толпы несколько гражданок, которые инкогнито играли роли шпионов".
Судьба тех жертв террора, которые не попадали в тюрьму, была также не легка. Среди их тревог первое место занимала забота о том, чтобы повидаться с заключенными и облегчить их положение. Но с какими трудностями, хлопотами, оскорблениями и опасностями было это сопряжено! Сколько настойчивости, присутствия духа и самоотвержения нужно было 14-ти летней дез-Ешероль, чтобы получить разрешение посетить свою тетку в тюрьме, и сколько мучений она переносила, когда ей не удавалось получить разрешение и она должна была ограничиться тем, что к дверям тюрьмы приносила корзиночку с припасами, за передачу которых приходилось платить последние деньги.