"Мне случалось--рассказывает она--приходить уже в десять часов к воротам тюрьмы, а в двенадцать мы все еще стояли там с нашими корзинками, которые никто не хотел принять от нас. В 12 часов тюремщик запирал ворота на два часа -- это было время, которое он посвящал своему обеду. В два часа ворота снова отпирались. Привратники и их жены подходили тогда к толпе, торговались с нами и отказывались принять корзинки, если были недовольны предлагаемой нм платой. Нередко иным приход жилось уносить назад обед по невозможности согласиться на слишком обременительные условия, ибо в числе заключенных было много очень бедных людей.
"Бывало также, что сторожа увеличивали лишения заключенных [181] своей небрежностью или дурным расположением к ним; корзины оставлялись ими во дворе и передавались заключенным только на другой день. Наконец, случалось, что у ворот тюрьмы они на наших глазах раскрывали эти корзины и съедали то, что в них было уложено, прибавляя к нашему горю оскорбительную насмешку и желая, вероятно, дать нам понять, что при такого способе надзора всякая попытка передать заключенным между присланной провизией письма или какие-нибудь сообщения была бы совершенно напрасна.
Хорошо было еще стоять в томительном ожидании целые часы перед тюрьмой при хорошей погоде; но нередко ожидавшим приходилось при этом подвергаться ненастью и стоять в зловонной слякоти, отбросов и нечистот, которые как нарочно скопляли перед воротами тюрьмы. Понятно, что после таких мучений самая тюрьма казалась раем для счастливцев, которым удалось туда проникнуть со своим приношением. А эти приношения, необходимые, чтобы поддержать жизнь заключенных--с какими неимоверными затруднениями приходилось их доставать! В каждом городском участке было определенное число пекарей, которым одним было предоставлено право продавать хлеб. Лавки их были совершенно закрыты. Покупатели по очереди придвигались к маленькому окошечку, которое было сделано в двери, и подавали через него полицейское свидетельство, разрешавшее купить столько-то золотников хлеба... Хлебник, проверив свидетельство, возвращал его и вместе с тем отпускал за деньги указанное в нем количество хлеба. Вереница покупателей часто тянулась вдоль нескольких улиц, так что последним приходилось ожидать своего завтрака до 6 часов вечера.
Однако и эти свидетельства на право купить скудное количество хлеба не всем давались. После заключения в тюрьму тетки расскащицы и наложения ареста на их имущество, к которому быль приставлен особый страж, содержавшийся на их счет, молодая девушка отправилась в участок, чтобы выхлопотать разрешение купить хлеба. "Ты не получишь разрешения", быль ответ, "это противно закону".--Но, гражданин, вы сами знаете, что я не могу добыть себе хлеба, не имея разрешения, что же мне делать?-- "Делай, что знаешь". -- Что же, мне умереть с голода?--"Небось, ты не умрешь с голода; у всех бывших дворян есть средства; ты из этой породы аристократов, которые всегда умеют выйти из беды; ты унаследуешь от них дух интриги и не умрешь с голода".--Однако, если вследствие ваших распоряжений мне нечем будет питаться, то вы не можете и с меня взыскивать, если я не стану давать хлеба стражу, которого я должна кормить.--"О, это другое дело; он получит для себя разрешение, он хороший республиканец, пусть он придет; ты же не беспокойся; ты сумеешь выпутаться". [182]
Во всем, чего мы до сих пор касались, обнаруживается впрочем только одна сторона террора--страшный гнет тогдашних властителей Франции и мучительная тревога их беззащитных жертв. Но террор быль вместе с тем обширной и организованной правительственной системой; эта система опиралась не на один только беззаветный фанатизм--но на интересы и житейски раз-счет многих тысяч людей. Подкладкой якобинского террора была целая система эксплуатации и наживы; для целой массы людей, всплывших в то время на поверхность общества, террор был просто кусок хлеба; для многих из них кроме того--средство сделать карьеру, получить выгодное место, добыть себе власть и влияние. Эта житейская, будничная сторона террора историками революции большей частью оставляется без внимания;--записки дез-Ешероль и в этом отношении содержать в себе много интересных черт, указывающих, какую пользу извлекали многочисленные агенты террора из своего положена. Террор вызвал к существованию целой рой комиссаров разных наименований и назначены и все они весьма бесцеремонно спешили сделать из республиканского террора доходную статью для себя. Так напр., комиссары, которые после взятия Лиона войсками Конвента ходили по домам и налагали арест на имущества без всяких околичностей, в присутствии владельцев этого имущества говорили между собой о том, какие из секвестрованных предметов им по вкусу и входили по этому поводу в соглашение между собой. Также бесцеремонно поступали комиссары, выдававшие паспорта и свидетельства в благонадежном поведении. Когда молодой дез-Ешероль понадобился паспорт, и ей после казни ее тетки опасно было самой явиться в участок, то это щекотливое дело было улажено с помощью сто франковой ассигнации, переданной через третье лицо одному из комиссаров. После этого молодая девушка могла смело появиться в участке и на глазах у всех подала комиссару какой-то лист бумаги, который был прочитан комиссаром, как будто с большим вниманием и тщательно спрятан в стол; получив, таким образом, мнимое свидетельство о благонадежном поведении, комиссар тут же выдал молодой девушке паспорт, где она была обозначена прачкой.
Не менее пользы извлекали из своего положения тюремщики; им нужно было платить за всякого посетителя, за всякий предмет, который они дозволяли пронести, даже за всякую кружку воды, которую они обязаны были доставлять заключенным. Мало того, они по отношении к заключенным играли роль содержателей "буфетов и гостиниц", которые конечно могли назначать на все произвольные цены. Так напр., главный смотритель тюрьмы, находившейся в монастыре "Реклюз", устроил в своей квартире "общий столь", где за очень дорогую цену желающим давали очень плохой обед. [183]
Однако же многие из заключенных, которые были в состояние уплачивать требуемую сумму, усердно добивались права "садиться за узкий, длинный и грязный стол" тюремщика, в надежде, что m-r Fillon во время трапезы проронить несколько слов о текущих событиях дня, которых бы сколько-нибудь осветили положение арестантов. Тот же тюремщик, снабдив заключенных за хорошую цену необходимыми предметами--кроватями, тюфяками, соломой, одеялами, бельем и т. п., не позволял им, когда часть из них была отправлена в другую тюрьму, вывезти свои вещи. С трудом наконец он согласился разрешить каждому захватить с собой маленький ручной узелок; что же касается до тюфяков, одеял и простынь, то все это он оставил за собой, равно как и проданную заключенным мебель,--конечно с той целью, чтобы продать это еще несколько раз новым гостям, которых он к себе ждал.
Пока подобные сцены происходили в городах, деревня представляла такое же удобное поприще для эксплуатации террора. Когда Александрина дез-Ешероль, после полутора годового скитальчества, возвратилась сиротой и нищей в имение своих предков, она нашла свою больную сестру с ее вирной няней в кухни замка. Кроме кухни и чердака все было секвестровано. Секвестр этот не мешал, однако, фермерам и их многочисленным знакомым занимать помещение в замке и устраивать там шумные роскошный пирушки, которые быстро поглощали их легкую наживу от прекращения арендной платы и падения курса ассигнаций. Эта нажива их однако не удовлетворяла. Нисколько не стесняясь присутствием наследницы настоящих владельцев, арендаторы рассуждали о разделе поместий эмигрантов, на что они рассчитывали с самого начала революции. Эти арендаторы любили молодую девушку, которая выросла на их глазах, жалели об ней, и между тем, растянувшись на газоне около скамейки, где она сидела с своей больной сестрой, спокойно рассуждали о своих будущих надеждах. "Я удовлетворюсь своей фермой", говорил каждый, "и не потребую лишнего". В числе этих фермеров был и крестьянин, жена которого, по тогдашнему обычаю, выкормила в своем доме Александрину дез-Ешероль (ее рeге nourricier).
Однако, даже такое трагическое явление, как эксплуатация террора, не было лишено комической стороны. Последняя между прочим проявлялась в многочисленных попытках устроить себе под покровом террора выгодную женитьбу. На одной из Лионских улиц стоял великолепный дом, принадлежавшей очень богатой старой деве. Богатство это прельстило одного молодого патриота. Не желая им завладеть не всегда верным путем доноса и секвестра, он опутал старушку интригой. Ее напугали, убедили, что ее имуществу и ей самой грозить опасность, что единственное средство сохранить и то и другое--это найти покровителя; [184] брак с каким-нибудь хорошим республиканцем послужить ей верным спасением. Старая дева приходить в ужас, а молодой человек является ее самоотверженным спасителем. Ее влекут в муниципалитете, брачный договор изготовлен; его подписывают, и она возвращается женою своего мнимого избавителя. Но уже через несколько дней брачная жизнь оказалась для обоих сторон невыносимым бедствием, и жена предложила своему молодому мужу значительную сумму с условием, чтобы он отказался от всяких притязаний на нее и на ее имущество. Муж принял сумму и исчез бесследно.
Такие аферы, впрочем, не всегда кончались так успешно для предприимчивых патриотов. У Ал. дез-Ешероль была богатая восьмидесятилетняя тётка, которая уединенно жила в своем имении и уцелела среди общего разгрома. Ей при этом чрезвычайно содействовало то обстоятельство, что у нее был ловкий управляющей, который давно уже распоряжался ее имением как своим собственным и, не желая поделиться с нашей, искусно отводил глаза революционным комитетам. Однажды, когда старушка сидела за обедом с этим управляющими ей пришли сказать, что какой-то крестьянин желает ее немедленно видеть. Она приказала его принять. "Вы знаете", сказал вошедший, "что теперь все стали равны, и я поэтому пришел подвергнуть вас реквизиции"--это был официальный термин, в силу которого комиссар Конвента и правительственные агенты отбирали у частных лиц все, в чем по их заявлению нуждалось государство -- хлеб, припасы и одежда для поиска, серебро, лошади и пр. и пр. -- Что? спросила старая дева, которая не понимала нового языка. "Я говорю, что теперь, когда мы свободно пользуемся нашими правами, я вас подвергаю реквизиции".--Но что же это значит,--переспросила госпожа де-Мелон, уже терявшая терпение. "А то значит, что вы должны выйти за меня замуж". В ту же секунду старуха вскочила, схватила свою трость и начала ею колотить неожиданного жениха, приговаривая: "А ты хочешь на мне жениться, вот я тебе справлю свадьбу". Пятясь назад к дверям, крестьянин бормотал: "сударыня! гражданка, ведь говорили"... -- А! я теперь стала гражданкой, погоди же, вот тебе и еще за гражданку.--Трудно представить себе более забавное столкновение своеобразных представителей двух исторических эпох -- старой помещицы -- этого отжившего обломка феодального строя, совсем не сознававшей, что кругом ее творилось, и этого крестьянина, по-своему понимавшего права человека и гражданина, обнародованные Национальным Собранием.