Значение, которое имеют Записки дез-Ешероль для истории террора не ограничиваются общим описанием этого общественного пароксизма, наглядным и правдивым изображением вызванных ин бедствий; для историка представляют особый интерес [185] общественные типы того времени, которые выводятся на сцену автором, изображение разных лиц, которые могут служить представителя"! целых классов тогдашнего общества, образчиками того отпечатка, которые наложила революционная эпоха и в особенности террор на разные разряды людей. В самом начале читатель встречается с лицом, на котором отразилась чрезвычайно выдающаяся черта того времени--чувствительность. Чувствительность, начавшаяся с литературы, проникла в последнюю треть XVIII вика повсюду; она завладела между прочим и бюрократией, проникла, по замечанию Токвиля, в официальный канцелярский язык, в донесения интендантов, даже в правительственные указы. В Записках Ешероль мы видим перед собой чувствительного тюремщика, Он не только добрый, сострадательный человек, какие бывают между тюремщиками во всякую эпоху; он не только облегчал положение лиц, ему порученных, насколько это от него зависало; но его глаза наполняются слезами, когда он провожает по коридору тюрьмы дочь к отцу; когда он принес отцу дез-Ешероль оправдательный приговор муленского суда, он, как рассказывает дочь, шатался, плакал, не мог проронить ни одного слова, не был в состоянии держаться на ногах и сел. Не принес ли он смерть? "Что случилось, г. Брюссель?"--спросил арестант,-- "что это за бумага?"--Вы свободны, сударь,--проговорил наконец этот добряк, возвысив голос и едва переводя дух от душивших его радостных слез, -- вы свободны. "Отец мой схватил его в свои объятия"...

Затем мы встречаемся с одним из благородных представителей и того военного класса, которому Франция гораздо более обязана своим спасением при вторжении неприятеля и своими первыми военными успехами, чем терроризму своих якобинскнх правителей. Не смотря на эмиграцию, увлекшую за собой стольких офицеров, не смотря на то, что многие из последних были вынуждены деморализованными солдатами покинуть свой полк, множество из бывших королевских офицеров продолжали службу в республиканской армии. Благодаря им, Франция сохранила свои военные кадры, среди них находила она отважных и способных исполнителей, прежде чем завершилась новая военная организация и подросли молодые республиканские генералы. Положение таких офицеров было очень трудное; в глазах людей, сочувствовавших старому порядку, и нередко близких родственников и друзей, они были изменниками; а со стороны патриотов и особенно террористов они постоянно подвергались нападкам и подозрениям и часто становились их жертвами. К числу таких офицеров принадлежал де-Герио, начальник артиллерии в Лион. Когда в этом городе вспыхнуло восстание притесненных жителей против муниципалитета, которым завладели террористы, де-Герио получил приказание [186] от своего начальства выступить с артиллерийским парком в Гренобль, для того, конечно, чтоб лионцы не могли воспользоваться им для своей обороны. Де-Герио исполнил приказание, и во время осади Лиона войсками Конвента должен был примкнуть к последним и взять на себя руководство при бомбардировке Лиона. Из этого видно, что де-Герио был из числа точных исполнителей военной дисциплины, ставивших военный долг или военную честь выше всяких политических соображений. Но он из-за этого не забывал соображений чисто человеческих. По взятии города, де-Герио не раз рисковал своей жизнью и жизнью своей семьи, спасая жертвы террора. Он предоставлял военные мундиры или давал поручение по службе посторонним лицам, которые только этим путем могли спастись от преследовали и бежать из Лиона; водворившись снова в арсенале, де-Герио имел даже смелость принять в свое помещение и сажать за свой стол отца дез-Ешероль, т.е. офицера, который на глазах всего города руководил обороной его против войск Конвента. Только это отчаянное средство--пребывание в главной квартире среди офицеров, с которыми он только что воевал, но которые не знали его в лицо,--спасло старого генерала, который пал бы первой жертвой мести террористов без геройского самоотвержения своего товарища.

На ряду с подобными лицами находим мы однако типы совершенно другого рода. Известно, что среди классов, сильнее других проникнутых страшных радикализмом и наклонностью к террору, после адвокатов особенно выдавались врачи и аптекаря. Эти классы поставили особенно много членов "революционных комитетов", представителей местного террора. И в провинции, служившей сценой событиям, рассказанным в Записках, встречаем мы лекаря, который, будучи приглашен к больной девушке, отвечает: "я не хожу к аристократам"; а в самом Мулене мы знакомимся с аптекарем, променявшим свое ремесло на более выгодное звание члена революционного (т. е. полицейского) комитета. Узнавши, что молодая девушка возвратилась в Ешероль, он явился туда в четыре часа утра и произвел ей строгий допрос, выпытывая от нее, где скрываются ее отец и ее братья и что ей было известно о кознях "подлого города Лиона". Покончив допрос и недовольный его результатом, он прибавил громким и грозным голосом: "Слушай внимательно, чтоб я тебе скажу, и смотри, повинуйся этому. Ты имеешь несчастье принадлежать к семье изменников отечеству и должна смыть с себя это пятно, дать возмездие за преступления твоей семьи и очистить скверную кровь, которая течет в твоих жилах; ты можешь это сделать только служа народу, работая на него. Работай на солдат и, что всего важнее, доноси на изменников; раскрывай их преступные замыслы, обнародывай их злодеяния: вот каким способом ты искупишь позор [187] твоего имени, вот каким способом ты можешь служить республике". Уходя он еще кричал издали: "доноси, доноси".

Интересным представителем общественных типов, на которые наложила свою печать революционная эпоха, может служить и священник, встреченный г-жей дез-Ешероль у ее старой тетки де Мелон. Он принадлежал к тому меньшинству духовенства, которое согласилось подчиниться новому церковному уставу и дать присягу в этом. Среди этого меньшинства были убежденные люди и честные мечтатели, подобные известному Грегуару, которые считали возможным преобразовать католицизм в духе революции, но было также много людей, нравственно неустойчивых и сообразовавшихся в делах совести со своими житейскими вкусами и потребностями. И священник, о котором идет речь, сумел своею податливостью снискать к себе снисхождение террористов в опасное время, когда церкви были закрыты или превращены в храм Разума. При таком положении церкви, он, конечно, бедствовал и отчасти жил на счет старушки, которую развлекал своими разговорами. Тем не менее мечтой его жизни была женитьба, и хотя все попытки его оканчивались отказом, он не терял надежды, что счастье ему когда-нибудь улыбнется. Молодая девушка его избегала, но он пользовался временем, которое она должна была ежедневно проводить в обществе своей тетки, и тут, полагаясь на глухоту старушки, говорил племяннице такие вещи, который она при других условиях не позволила бы себе сказать. Жаловаться тетке было невозможно, так как. Кюре пользовался ее полным доверием. Когда старушка привязалась к своей племяннице и это вызвало зависть и интриги со стороны других лиц, сделавшие Ал. дез-Ешероль невозможным дальнейшее пребывание в последнем своем убежище, Кюре предложила ей не только опять настроить в ее пользу старушку, но и убедить последнюю завещать ей все свое значительное состояние помимо других родственников.

Более вредный тишь, чем этот ничтожный служитель гражданской церкви, представляет собой Парсен, плац-комендант Лиона и президент революционного трибунала, приговорившего к казни тетку дез-Ешероль. Прежде чем сделаться видным террористом, он был, как говорили про него, смиренным и плохим башмачником; он был родом из Ниверне и часто бывал в семье дез-Ешероль, но это не помешало ему быть беспощадным, более того--кровожадным по отношению к беспомощной и безвинной женщине. Ее привлекли к суду и приговорили к гильотине за то, что она была сестрой человека, сражавшегося против Конвента, и не могла указать, куда он скрылся. К самым потрясающим местам Записок принадлежать страницы, на которых молодая девушка описывает неоднократная попытки свои разжалобить президента революционного трибунала и добиться у него, чтобы он [188] пощадил дорогую ей жизнь. Она отыскивает его и на дому, где находить его отупевшим от пьянства, с полузакрытыми красными и опухшими глазами, и останавливает его на улице; задыхаясь бежит она за ним и умоляющим голосом объясняет ему свою просьбу, пока он ее не оттолкнул от себя я она уже не в силах догнать его. Когда она в последний раз встретилась с ним, он отделался от нее своей обычной фразой: "как частный человек, я принимаю участие в твоем горе; по как человек общественный, я ничего не могу сделать". Молодая девушка в то время еще не знала, что именно он был главным виновником несправедливого приговора, поразившего ее тетку. Когда в заседании революционного трибунала ему заметили: "против твоей землячки нить никаких улик", он воскликнул: "она должна погибнуть; надо очистить от нее почву республики, она чудовище аристократизма" ( un monstre d'aristocratie ).

Эти слова рисуют человека, рисуют трибунал и эпоху; подобные факты из эпохи террора могут послужить отрезвляющим комментарием к изложению тех историков, которые смотрят на революцию только с высоты исторического фатализма.

Все до сих нор нами отмеченные личности принадлежат более или менее к образованным классам, руководившим революционным движением во Франции, с настроением и образом мысли которых легко познакомиться при помощи богатого исторического и литературного материала того времени; тем более интереса представляют в Записках меткие характеристики нескольких типических личностей из тех слоев простого народа, на которые опирались террористы и в среду которых историку гораздо труднее проникнуть, так как ему здесь редко приходится делать наблюдения над лицами, отделившимися от массы. Именно такого рода личности, превосходно характеризующая целую массу себе подобных, представляют в Записках гражданин Форе, его жена и его сын. Гражданин Форе--маленький старичок, в парики, одетый в серый сюртук, держа в руки трость с набалдашником из слоновой кости, принимая важную осанку, явился в квартиру семьи дез-Ешероль в Лионе с комиссарами, наложившими арест на их имущество. Окончивши свое дело, комиссары оставили Форе на квартире в качестве стража печатей и обращаясь к госп. дез-Ешероль, объявили: "Гражданин Форе должен обедать с тобой, находиться в твоей комнате и греться у твоего камина".

Кто был этот хранитель печатей лионского муниципалитета? Форе, как большинство лионских рабочих, был ткачом шелковых материй; в прежнее время он усердно работал целую неделю, а но воскресеньям тратил свой недельный заработок; часто он на это посвящал, как и многие из его товарищей, и понедельник. Когда во время революции богатые обеднели, он остался без[189] работы. За это все обвиняли аристократов и он считал себя в полном праве требовать, чтобы аристократы возвратили ему заработок. Теперь он достиг своей цели; охранение печати было выгодным ремеслом, притом очень не утомительным и невинным.

В первые дни он в своей новой должности держал себя очень чинно; он был у себя в полном параде, т. е. в своем сером костюме и в тщательно завитом парики и, не выпуская из рук своей трости, старался принимать холодный и чванный вид, который резко отличался от бесцеремонной манеры комиссаров. "Я думаю также--прибавляет расскащица--что он боялся лютых зверей, около которых ему приходилось жить. Этим именем нас обозначали. Но при всем том он сохранил от своей долгой жизни прежнее уважение к дворянам, от которого он не всегда был в состоянии освободиться, несмотря на свое желание быть якобинцем".

Немного времени спустя, он однако приручился и открыл, что мы не людоеды. В туалете его исчезла прежняя чинность; он перестал надевать свой парадный парик, носил серый колпак и такие же серые туфли; весь день он проводил у камина, усевшись в покойное кресло; ему еще никогда не приводилось сидеть так. удобно. От времени до времени он оборачивался назад, ощупывал спинку кресла и приходил в восторг; затем крепко опирался о спинку, чтобы вполне понежиться; он говорил с довольным видом: "это однако хорошее изобретение--кресло!", и снова подавливая подушки, прибавлял: "как это отлично придумано!". После этого, протянувши ноги и откинувшись назад, он полулежа наслаждался неведомым ему до того комфортом. Это был человека тупой по натуре, более склонный к добру чем к злу, но делавший зло, повинуясь другим, как вещь необходимую или неизбежную; он имел отвращение к казням, но не смел признаться в этом жене и сыну, которые накричали ему, что нужно стоять на высоте времени и быть открытым республиканцем, что означало на их языке--нещадно проливать человеческую кровь.