"Я не могу к этому привыкнуть", сказал он однажды расскащице, ближе с ней познакомившись. "Они меня раз принудили присутствовать при казни; меня после этого три дня и три ночи била лихорадка и долго еще затем я не мог заснуть при виде всех этих голов, который меня преследовали. Хорошо им говорить, я не могу себя приучить к этому. Можно ли любить такое зрелище? Но я не смею сказать это моему сыну; он находить это превосходным, а жена моя без ума от казней. "В прежнее время прибавил он, -- с этим нельзя не согласиться, было легче жить на свете. Правда, приходилось работать, но мне хорошо платили и я преспокойно ел свой хлеб. Помню я, что мне пришлось выткать жилет для Людовика XV. Как эта вещь была красива, и я получил хорошие деньги; надо сказать, что все-таки это было хорошее время.[190]

Что же касается до моей жены--прибавил он тихим голосом,-- она всегда любила казни; когда кого-нибудь собирались вешать, она ваши раз первая туда бежала. Как я ее ни запирал на ключ, она всегда находила средство исчезнуть и вовремя попасть на казнь".

Эта жена появлялась каждый вечер в тесной квартире дез-Ешероль и сообщала в присутствии этой семьи своему мужу новости дня, т. е. подвиги террористов и казни. Она все видела и не пропускала в своем рассказе ни одной подробности. Она повествовала об этом с таким усердием, что все лицо ее расцветало и обнаруживало, какую прелесть таили для нее эти зрелища. Старик очень побаивался этой жены, которую почтительно называл: гражданка Форе. У них был сын, который в то время попал в члены лионского муниципалитета; это был обыкновенный злодей, алчный и кровожадный, ничем не выдававшийся из среды своих товарищей; отец относился с почтением к своему могущественному сыну и с гордой осанкой говорил про него: "мой сын, муниципал". Однако к этому восхищению примешивался некоторого рода ужас, и это было совершенно понятно. Однажды, во время болезни расскащицы, муниципал навестил своего отца; из-за занавесок своей постели она видела его красный колпак и слышала его отрывистый и сухой голос. "Отец, если бы ты не был хорошим республиканцем, если бы я в тебе подозревал аристократа, я бы донес на тебя и завтра велел бы тебя гильотинировать".--Однако, мой сын, это очень жестоко; сын мой, это слишком жестоко.--"Как жестоко! Знай, что у настоящего республиканца нет ни отца, ни семьи; он знает только одну республику, он любит только республику, он приносить ей все в жертву и предпочитает сделать это сегодня, чем отложить завтра". После этого разговора отец Форе еще вечером весь дрожал.

Вот такие-то факты, такие личности и такие побуждения к террору следовало бы иметь в виду историкам, выставлявшим террор какой-то отвлеченной необходимостью для спасения Франции каким-то патриотическим долгом, грустным, но неизбежным-- историкам, осуждавшим Жиронду, как напр., молодой Тьер--за ее борьбу против террористов в то время, "когда усилившаяся опасность сделала насилие более настоятельным (plus urgente) и умеренность менее возможной (moins admissible) ( Thiers. H. De la Rev. Fr. T. IV, p. 78 ).

Какой хаос в чувствах и понятиях господствовал в массе французского населения, увлеченного террором, обнаруживается между прочим еще из следующей черты граждан Форе. Возвращаясь из темницы, где содержалась ее тетка, Ал. дез-Ешероль не раз заставала Форе сидящим за камином и читающих молитвенник ее тетки. Крупная печать этой книги давала ему возможность читать[191] в ней без очков и он проводил за этим занятием целые часы. Это обстоятельство внушило колодой девушке смелость по вечерам читать в слух молитву "о даровании мира", и во время этого чтения не только старик Форе молился с полным усердием, но даже и его жена принимала в этом участие. Такой поступок со стороны молодой девушки быль довольно безрассуден в виду текста молитвы; стоило только кому либо из граждан Форе проронить одно слово их сыну муниципалу--и аристократка неминуемо была бы отправлена на эшафот. Но они не только не донесли на нее, а старый Форе даже сам не раз просил ее, чтобы она прочла ему эту молитву. Это впрочем нисколько не помешало ему, когда молодая девушка после казни тетки уехала из Лиона, присвоить себе с помощью жены значительную часть вещей, порученных его охране и на который он давно привык смотреть как на свои собственные.

Эпоха террора представляет собой не только потрясающую историческую драму, но и драму психологическую, во время которой под давлением событий сильнее развиваются и ярче обнаруживаются дурные и добрые задатки человеческой натуры. И в этом также отношении Записки дез-Ешероль дают читателю интересный материал для наблюдений. Помимо резких проявлений человеческих пороков--корысти, зависти, злобы и жестокости, в связи с политическими страстями, помимо систематической эксплуатации жертв террора со сторона его органов, мы постоянно встречаем и них доказательство того, как легко человек падает нравственно, когда расшатан общественный порядок, потрясены обычные понятия и , нравственные предания, когда бурные события влекут за собой, необычайный искушения и сильнее возбуждают эгоистические инстинкты. Мы видим, напр., жену богатого торговца хлебом, которая, взяв вперед деньги, немилосердно и грубо выгоняет от себя семью, нанявшую у нее квартиру, пользуясь беззащитностью приезжих и невозможностью обратиться к суду при наступившем терроре. Ми видим другую даму, отказывающуюся выдать из вещей, оставленных у нее на хранение--матрас и подушки, которые понадобились владелице этих вещей, когда ее заключили в тюрьму. Мы несколько раз встречаем людей, которые берутся доставить деньги -- последние крохи, которых лишают себя жертвы террора, чтобы облегчить на чужбине участь своих родственников,-- и оставляют эти деньги за собой. Перед нами старый слуга, с малолетства облагодетельствованный людьми, принявшими участие в его судьбе, который при наступлении революции--imbut des principes nouveaux--покидает дом, относится к членам семьи, которые выросли на его руках, как к зараженным, и встречаясь с ними, не кланяется. Мы укажем, наконец, на секретаря лионского коменданта во время осады, выдающего после взятия города одного из пленных офицеров, которого в Лионе не знали, в надежде спасти [192] свою собственную жизнь, но напрасно рассчитывавшего на великодушие террористов.

Но рядом с этим мы встречаем примеры высокого благородства и самоотвержения. Мы видим людей, с опасностью собственной жизни бросающихся спасать незнакомых, как напр., некто Барр, который почти на глазах разъяренной толпы, окружившей гостиницу, увел под покровом своего мундира национального гвардейца и перевез через Сону полковника Кор. Польского полка. Новые принципы не всем помешали сохранить человеческое чувство к своим противникам. Интересен в этом отношении рассказ одного вандейца, обозначаемого в Записках только под именем Александр. Он был взять в плен и отправлен под конвоем двух жандармов, как шпион, в соседний город, где его ожидала быстрая казнь. По дороге он убедил провожатых дозволить ему войти в кабачок, чтобы подкрепить себя вином. Ему удалось так напоить старшего из жандармов, что тот заснул и свалился под стол. Младший однако пил умеренно и сохранил полную бодрость. Александр с беспокойством взглядывал на него. Но вдруг жандарм, заметив, что его товарищ крепко спить, обратился к арестанту со словами: "я вижу, что вы задумали; я не помешаю вашему бегству и хочу даже помочь вам. Подождите здесь моего возвращения". Он вышел и вернулся с плохим крестьянским армяком и с парой голубей в корзине. "Возьмите это", сказал он; "в этом виде вас везде будут принимать за крестьянина из соседней деревни". И действительно, пленнику удалось добраться до окрестностей Лиона, где он нашел новых покровителей.

Полный контраст с поведением слуги, о котором мы говорили, представляет образ действия няни, приставленной к больной дочери генерала дез-Ешероль. В начале революции она также прониклась новыми политическими страстями и резко высказывала их; но когда семья дез-Ешероль принуждена была бежать, эта женщина не покинула больной--с детства страдавшей помешательством,-- и продолжала тщательно ходить за ней, не смотря на секвестр замка и на все лишения и неприятности, которые были следствием этого положения. Когда вернулась в замок, сестра больной, она приняла ее и оберегала как родную дочь; тайком от нее бралась шить рубашки для республиканских солдат и щипать корпию для них и доставляла это в город от имени молодой девушки, чтобы отвлечь от нее злобу революционного комитета. Когда последняя переехала жить к мадам де-Мелон, добрая женщина посылала ей туда свои скудные заработки, скрывая их источник.

Если во время бедствий, обрушившихся на семью дез-Ешероль,. многие из ее прежних знакомых прервали всякое общение с ней и обнаружили крайнюю жесткость, зато другие оказались верными [193] друзьями в несчастии. Между последними заслуживает особенного внимания одна муленская дама--Гримо. Когда Ал. дез-Ешероль после казни своей тетки вернулась в Мулен, тамошний революционный комитета, постановил арестовать ее; но, не желая поместить ее в общую тюрьму, где содержались между заподозренными в аристократизме различные родственники и друзья ее, комитет предписал заключить пятнадцатилетнюю девушку в так называемое депо, т. е. место заключения проституток, обвиненных в уголовных преступлениях. Узнавши об этом, г-жа Гримо, находившаяся под домашним арестом, стала хлопотать, хотя ей пришлось бы покинуть свою собственную семью, о своем переводе в депо, "чтобы молодая девушка не была там одна".

Но самые трогательные эпизоды в этом отношении, настоящую идиллию среди страшной драмы, представляют те главы Записок, которые посвящены описанию крестьянской семьи Шозьер, где находили себе гостеприимное убежище, совет и утешение все жалкие сироты и беглецы, заброшенные туда счастливой звездой. Любопытное лицо этот Шозьер, крестьянин башмачник, несколько трусливый, скрывающей у себя беглецов, но затем, возвратившись из сельского кабака, где он подпил и наслушался яростных демократических речей, объявляющий жене, что завтра же все чужие должны оставить его дом; интересна сцена, когда он однажды, возвратившись домой, объявляет с решительностью, но не без некоторого волнения, что воскресенье отменено и не будет более праздноваться, а вместо этого назначено декади, что он будет работать по воскресеньям, а чистую сорочку будет надевать по декадам,-- сцепа, которая однако кончилась торжеством воскресенья над декадами. Но если отец Шозьер несколько комичен, то его жена и его дочь, Магдалина, чрезвычайно почтенны и симпатичны. У этих простых людей, под влиянием христианского чувства долга и прирожденной сострадательности, развилась такая сила любви, такая деликатность и тонкость чувства, такая находчивость и такой самоотверженный, притом совершенно наивный и не знающий себе цену героизм, что читатель расстается с ними почти с таким же сожалением, как и лица, испытавшая на себе их гостеприимство. Но мы не станем здесь касаться подробностей, и отсылая читателей в этом отношении к самым Запискам, ограничимся в заключение одним только замечанием.