Сильвестр Петрович сел в сани, Воронин натянул на обоих медвежью полость. Ямщик шевельнул вожжами, колючие снежинки заплясали в воздухе. Вторые розвальни двинулись сзади. До Ярославля ехали быстро, в Ярославле сбежали Серега и Никола. Кочнев спокойно объяснил:
— Нагляделись дорогой на житье-бытье, как народишко в неволе мучается. Наслушались по ямам да от ямщиков…
Воронин, сжав кулаки, кинулся к Кочневу; тот сказал резко:
— Не шуми на меня, господин! Деды мои — от новгородских ушкуйников, не пужливые, а шуму завсегда не любили. Не посмотрю, что ты царев ближний стольник, — расшибу, что и дребезгов не сыщешь!
Яким кинулся во второй раз, Кочнев одним махом вытащил из-за пазухи нож.
— Порежу, господин, берегись, перекрещу ножиком!
Иевлев силой посадил Якима в сани, тот, скрипя зубами, ругался:
— Холопь, иродово семя, на меня, на Воронина, руку занес. Пусти…
И рвался из саней.
На озеро приехали поздней ночью. Первым проснулся Луков, вздул огня, за ним поднялись Апраксин, Тиммерман, всего пугающиеся голландские старички. Встал даже ленивый Прянишников. Один только Васька Ржевский остался лежать под тулупом, смотрел с печи немигающим взглядом, закладывал русую прядь за ухо…