— Пожгем вас, тати, головы поотрубаем, детей ваших в Двину, в Двину, в Двину…
— Спускай! — велел Молокоедов.
Бобыли бережно приняли на руки бесчувственное тело, отнесли на рогожку. Поздюнин пошел в свой угол докушивать обед. Прозоровский укоризненно качал головой. Гусев сказал:
— Покуда отживет — другого попытаем.
Привели Ватажникова. Он, не поклонившись, взглянул на боярина, усмехнулся, скинул кафтан, рубашку, повернулся к воеводе спиной в запекшихся, кровоточащих рубцах.
— Пожгем тебя нынче, ярыгу! — пригрозился Молокоедов. — Иначе заговоришь!
Бобыли принесли огня в железной мисе. Вновь заскрипела веревка, смуглое, скуластое лицо Ватажникова побелело, он молчал. Бобыли захлопотали возле угольев, накидали сухой бересты, щепок. Лицо Ватажникова исказилось, было слышно, как заскрипел он зубами.
— Говори! — крикнул Молокоедов.
— Молчу… — не сразу произнес Ватажников.
— Бей! — грузно поднимаясь с места, велел Прозоровский. — Бей, кат!