Поздюнин заторопился, отошел шага на два, негромко упредил:
— Ей, ожгу!
— Дважды! — крикнул Ларионов.
Кнут опять просвистел.
— В третий? — спросил Оська.
— Дышит?
— Кажись, нет.
— Спускай! Да побережнее, чтобы темечком не стукнуть…
Покуда Ватажникова отливали водой, вновь подняли Гриднева. С огня он начал говорить быстро, неразборчиво, сначала тихо, потом все громче. Пламя в мисе горело ярко, черный дым уходил в волоковое окно. Прозоровский прихлебывал квас, дьяки писали, думный дворянин подавал команды.
— Свои, добрые везде есть, — хрипел Гриднев, — работные люди за нами, на верфях многие за нами, которые с голоду мрут, пухнут, цынжат. Стрельцы, драгуны — к нам придут. Хлебники в городе, квасники, медники, ямщики, рыбари…