Поручик Мехоношин сразу вспотел, ойкнул, побежал за караулку — седлать коня. Руки его не слушались, он задыхался, не мог толком затянуть подпругу. Выстрелы делались чаще и чаще, с Двины донесся протяжный крик. Мехоношин, пригибаясь, потянул коня на дорогу и только здесь сел в седло. Тут ему стало спокойнее, он перекрестился и, прошептав: «Шиш вот вам, стану я ради вас, прощелыг, помирать», — дал шпоры коню и поскакал к Архангельску.
В городе поручик без труда отыскал покосившуюся, поросшую мхом избу кормщика Лонгинова и вошел с тем властным видом, которого всегда страшились подчиненные ему люди. Однако Нил, еще не отдохнувший с дороги, хлебал щи и поручика не испугался, а белобрысый мальчик даже потрогал шпагу Мехоношина. Девчонка жалась в углу.
— Здорово! — сказал Мехоношин.
— Ну, здорово! — ответил Лонгинов, облизывая ложку.
— Ты и есть кормщик Лонгинов?
— А кто ж я еще? Известно — Нил Лонгинов.
— Сбирайся, тебя князь-воевода требует.
— Чего сбираться? Едва вошел — сбирайся! Дай хоть ночку поспать.
— Нельзя! — твердо сказал Мехоношин. — Спехом велено.
— Да на кой я ему надобен? — рассердился кормщик. — Будто и не кумились.