Наконец мерзлая дверь распахнулась, караульщики вздели алебарды. Ржевский, в коротком дубленом полушубке, широко шагая, вошел в избу, простуженным голосом с порога спросил Иевлева:
— Пошто развалился? На ассамблею зван?
Иевлев, не вставая, ответил:
— Али не признал меня, Василий Андреевич?
Воевода, стараясь не встречаться с Иевлевым взглядом, усмехнувшись одним ртом, помедлил, потом внятно произнес:
— Вон ты куда гнешь? Нет, нынче не признаю. Да и не для того нас государь воеводами ставит, чтобы мы, верные ему слуги, некоторых иных, честь свою забывших, за старинных дружков признавали…
— Дружками-то мы с тобой, князь, не были, сие ты соврал! — негромко, но сильно произнес Иевлев. — Что же касается до чести, то ежели ты, суда не дождавшись, мне еще такое скажешь — костыля не пожалею, изувечу! Чина моего флотского меня никто еще не лишал, об том помни…
Князь Василий опять усмехнулся с видом человека, которому многое ведомо, крикнул:
— Кто там? Огня!
Гусев, трепеща от выпавшей чести, подал свечу. Ржевский закурил трубку; попыхивая дымом, стал листать бумаги. Осторожно дышали у порога караульщики, дьяки неподвижно стояли за спиною воеводы. Иевлев думал, опустив голову. Рябов прищурившись смотрел в сторону — из гордости, чтобы новый воевода не думал, будто здесь так уж его боятся и ждут от него решения. Ржевский читал долго, порою тыкая пальцем в лист, с раздражением спрашивал дьяков: