— Ничего, здоров! — ответил незнакомец. — Дочки по-здорову ли?
— И дочки, благодарим покорно, здоровенькие.
— То — слава богу. Раны как Сильвестра Петровича?
— Рассказывают, не слишком хорошо. Да ведь там…
Незнакомец перебил:
— И там помочь можно. Золотым ключом любые, матушка, двери отворяются. Был бы ключ!
И, покряхтев, вынул из глубокого кармана кошелек:
— Сгодится.
Захаживали еще люди: с добрым словом — от посла в Дании Измайлова, с посылочкой — от Андрея Андреевича Виниуса, с целебным элексиром для Сильвестра Петровича — от некой особы, не пожелавшей себя назвать.
Так шло до тех пор, пока вдруг серой ночью, в самое глухое время вернулся домой Иван Савватеевич, а вслед за ним, еще ничего не поспевшим толком рассказать, Марья Никитишна увидела Меншикова, совершенно такого же, как много лет назад, — веселого, в лентах, чуть томного. Поздоровавшись с ней так, будто расстались они только вчера, перецеловав дочек, он велел Марье Никитишне немедленно собираться на иное жительство, достойное семейства славного ероя и шаутбенахта Российского флота Иевлева. Во дворе же рябовской усадьбы в эту рассветную пору уже ржали и кусались лошади в московских упряжках, царевы кучера бранились друг с другом и прегалантные камердинеры с пажами Меншикова, ничего не спрашивая, сами вязали в узлы иевлевское имущество…