— Чего крутишься? — спросил Алексей. — Сиди, как я сижу.
У Ванятки сделалось скучное лицо. Оба сидели на бухте каната рядом, смотрели вдаль. Над Двиною, над малыми посудинками и большими кораблями с криками носились чайки. Мимо, по шканцам, то и дело проходили какие-то дородные, пузатые бояре, низко, почтительно, даже с испугом кланялись Алексею. Тот, глядя мимо них, не отвечал, а одному скроил поганую морду и показал язык. Другой боярин — жирный, рыхлый, с висячими мокрыми усами — подошел с поклоном поближе, поцеловал царевичу руку, спросил о здоровье, сказал, что на Москве-де нынче благодать, не то что в сем богом проклятом Архангельске. Царевич не ответил, боярин ушел с поклонами, пятясь.
— Поп ты, что ли?
— Поп? — удивился Алексей.
— А коли не поп — для чего он к твоей руке-то прикладывается?
Алексей усмехнулся с презрением, ничего не ответил.
— Архангельск ему плох! — обиженно сказал Ванятка. — Богом проклятый! Вон у нас река какая, двор Гостиный, корабли. Облаял город, а пошто?
Подумал и добавил:
— Пойду я от тебя. Бери трубку свою и мушкет. Пойду… Чего так-то сидеть.
— Ну куда ты пойдешь? — с сердитой тоской, повернувшись к Ванятке всем своим длинным белым лицом, спросил Алексей. — Чего тебе надо? Сидим, и ладно. Еще навидаемся. Качать будет, море с волнами, скрипит, шумит…