— Вам следует поклониться вашему батюшке, его миропомазанному величеству! — сладко сказал Нейгебауер.
— Ты, Алешка… — начал было Петр и замолчал.
Царевич быстро вскинул на отца большие, глубокие, затравленные глаза и вновь потупился.
Петр Алексеевич шагнул к сыну, взял его за плечи своими сильными, большими ладонями, наклонился и неудобно прижал мальчика к себе. Тот коротко задышал, всхлипнул, приник к отцу, пахнущему смолою, табаком. Петр ласково и крепко поцеловал сына в бледную щеку, потрепал по мягким волосам и заговорил, наклонившись, тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Ты, Алешка… ничего… погодишь, побольше вырастешь, тогда и пойдешь со мною в поход. Ныне-то тебе трудновато, хиленький ты у меня, тяжко, поди. А с прошествием времени…
Алексей всхлипнул, заплакал, Петр от него отступился, сказал Нейгебауеру:
— Что он у тебя всегда ревет… Забирай… Поезжайте…
И, не оглянувшись более на карету, пошел к «Святому Духу», где выбритый до синевы Памбург, стоя на шканцах, ломаным языком кричал приличные истинному моряку соленые слова…
— Сниматься, мин гер? — спросил Меншиков.
— С богом! — ответил Петр.