— Пошто воевода ваш кнутом выбивает себе деньги из посадских? Пошто без посула ни едина дела не добьешь? Пошто ныне на Онеге…
— Еще подтяни! — велел думный дворянин.
Хлопнула дверь, в застенок вошел пьяный Мехоношин, сказал сквозь зубы:
— Жечь их всех огнем, иродово семя! Смертно! Жилы резать, персты ломать…
Засвистела пеньковая веревка, Кузнец застонал, потом опять тихо стало.
Мехоношин сбросил у двери мундир, кружева, ленты, пошатываясь подошел к Поздюнину, сам взялся за веревку. Поздюнин веревку не давал, дьяки забеспокоились, стали уговаривать поручика, чтобы не бесчинствовал. Мехоношин потребовал огня, ногой ударил подручного, закричал, что с нынешнего дня сам будет рвать ногти, варить в смоле, вбивать гвозди, — разве-де так пытают? Потом заплакал навзрыд, ушел в сторону, жалостно причитал:
— Матушка мои с батюшкой, добрые мои родители, на кого вы меня покинули, детушку вашу, для чего не взяли с собою в обитель счастливую…
Кузнец молчал, ловил открытым ртом воздух. Глаза его заволокло, он ничего не видел и не слышал.
— Отлей! — велел дьяк. — Да живо!
Подручный принес берестяное ведро, Поздюнин опустил хомут и медленно, узкой струей стали лить воду Кузнецу в лицо.