(А. Шенье).
В размеры стройные стекались
Мои послушные слова
(Разг. книгопр. с поэтом).
XVI.
Я кончил рассказ о созерцании Пушкина, столь странном в эпоху рационалистической мысли и точного знания, и однако столь непосредственном и уверенном. Но всякое человеческое созерцание есть вместе и суждение; всякий образ действительности неизбежно венчается скрытой или сознаваемой системой более или менее последовательных оценок. В этом отношении Пушкин не имеет равных себе. Есть что-то первобытное, глубоко несовременное в цельности и органичности его мышления. Ни одна нота рефлексии или оглядки не нарушает чистоты его голоса, никакая примесь не замутила ясности его сознания; тот же единый образ-символ, из которого расцвело его созерцание, налился и вызрел, как сочный плод, его нравственным учением. Его физика есть его философия и этика.
Если жизнь есть движение или огонь, то, во-первых, сознательная воля человека, очевидно, не может иметь власти над нею {Воззрения Пушкина подробнее изложены мною в статье "Мудрость Пушкина".}" Движение есть синоним свободы; огонь гаснет или разгорается по своему закону, которого мы не знаем. С точки зрения разума жизнь беззаконна, т.-е. в ней нет ни порядка, ни меры, которые были бы остановками. Отсюда фатализм и квиетизм Пушкина. Бессмысленно человеку ставить себе жизненные цели: сохранить жар в себе или остудить, воспламениться грехом или святостью. Он не волен в себе, ибо всем правит судьба. Во-вторых, так как живое хочет жить, то всякая остановка, покой, остылость и холод -- мука для живого существа, и, наоборот, жар или движение -- счастье. Поэтому единственный критерий оценок у Пушкина -- температура. Так же, как Гераклит, он измеряет достоинство вещей, явлений, душевных состояний и личностей исключительно количеством жара, находящегося в них. Он не знает ни добра, ни зла, ни греха, ни праведности: для него существуют в мире только свободное, т.-е. непрерывное движение -- и его замедления, только хар и холод. К этим двум положениям сводится вся нравственная философия Пушкина.
Это его выражения: "жизни огнь" и "хлад покоя". Он же сказал:-- "мучением покоя в морях казненного". Он не устает славословить "свободу" и проклинать "закон", воспевать "жар в крови" -- и оплакивать "души печальный хлад"; в его устах однозначны свобода и свет ("Свободы яркий день вставал"), "священный сердца жар" -- и "к высокому стремленье", но ужас, отвращение, презрение внушают ему "покой", "тишина", "хладная толпа", собрание, "где холодом сердца поражены", "сердце хладное, презревшее харит". Надо ясно уразуметь основное понятие его мировоззрения -- свободу. Свобода для него не отвлеченное представление, но совершенно конкретный образ ничем не стесняемого самозаконного движения; оттого он говорит: "Где ты, гроза, символ свободы?" или изображает свободу в виде солнца -- огня:
Приветствую тебя, мое светило!
Я славил твой небесный лик,