Жизнь есть по Гераклиту неустанная борьба различных состояний огня между собою. Мир течет подобно реке, и как в одни и те же воды невозможно войти дважды, так "смертной сущности нельзя дважды воспринять в ее особенности, но, изменяясь с величайшей быстротой, она рассеивается и затем вновь собирается, или, вернее, не "вновь" и "затем", но сразу и составляется и убывает, приходит и уходит". Вещи становятся, т.-е. переходят из умопостигаемого мира в чувственный, в силу угасания огня, и крепнут в чувственном мире все большим угасанием его; напротив, уничтожение вещи, смерть твари, есть освобождение заключенного в ней огня, или, по образному выражению Гераклита, смерть бога есть жизнь твари и жизнь бога -- смерть твари. Гераклит учит, что Логос в силу своего закона периодически уничтожает этот мир, возвращая его мировым пожаром в его первоначальное состояние -- в огонь; вечный огонь, как бы загрязненный своим нисхождением во влажное и твердое состояние, время от времени сжигает в себе все грязное, вещественное, и возрождается в лучезарной чистоте: "Все грядущий огонь будет судить и осудит".
III.
Из космологии Гераклита, из его основной мысли о природе Абсолютного, вполне последовательно выведено его учение о человеческой душе. Человек не может быть отличен от всех других созданий; то же единое начало -- вечно-живой огонь или движение -- образует и его существо; тот же Логос -- вселенский разум и закономерность -- управляет и его бытием. Как все существующее, человек есть не вещь сколько-нибудь постоянная, но процесс; он вечно течет. Нет противоположности между душой и телом {Rhode. Psyche II. стр. 147.}: тело возникает из огня и непрерывно из него образуется, т.-е. сама душа в меру своего разгорания и остывания формирует тело. Отдельная человеческая душа, как и душа мира,-- огонь, и она живет в непрерывных температурных изменениях, совершающихся не случайно, а закономерно, по неисповедимой воле Логоса. В целом жизнь человека есть остывание огня -- от юности, когда он всего жарче, к старости, когда он слабеет, и, наконец, к смерти. В мертвом огонь почти вовсе угас, в нем уже нет божества {О. Gilbert. Heraklits Schrift "Peri fysios". N Jahrb. f. d. klass. Altertum, Bd. 23 (1909), стр. 166.},-- оттого Гераклит говорит: "Трупы более надо выбрасывать, чем навоз". Это человеческий "путь вниз"; но душа, а следовательно и тело, совершают и "путь вверх", т.-е. душа время от времени, по воле Логоса, разгорается.
Далее, согласно общей мысли Гераклита, душа человеческая есть испарение, т.-е. скопление газов, то раскаляющихся, то остывающих до влажности. Псевдо-Гиппократ, следуя Гераклиту, говорит: "Живые суще ства,-- как все остальные, так и человек,-- состоят из двух элементов, расходящихся по силе, но действующих согласно,-- из огня и воды", и в другом месте: "Душа человека есть смешение огня и воды". Это и есть anathymiasis Гераклита, испарение. Следовательно, душа по своей природе огненна, по своему состоянию газообразна {Wolfg. Schnitz. Pythngoras und Hernklit. Studien zur antiken Kultur. 1905, стр. 73.}. И подобно тому, как в Космосе самые раскаленные газы образуют солнце, животворящее всю природу, так и в человеке есть сосредоточение их -- асамый горячий и самый сильный огонь, всем правящий, все устраивающий согласно природе, недоступный ни зрению, ни осязанию. В нем душа, разум, мышление, рост, сон и бодрствование; он управляет решительно всем здесь (в человеке), как и там (в мироздании), никогда не отдыхая". Згот сильнейший огонь души живет в своих превращениях, т.е. в бесчисленных формах остывания. Вечное изменение есть закон души и ее потребность {M. И. Мандес "Огонь n душа в учении Гераклита". Одесса, 1912 г., стр. 29.}; вечный огонь в душе, по словам Гераклита, "изменяясь, отдыхает",-- напротив, всякая остановка, всякая неподвижность -- для нее мука: "изнурительно повиноваться одним и тем же господам и работать на них". Эти господа -- ее же превращения, формы ее остылости: влажность чувств и плотность тела. Судьба души -- и поведение человека -- определяются степенью се горения; ее состояния зависят от количества тепла в ней. Для космологической психологии Гераклита типично его изречение: "Душам смерть стать водою, воде смерть стать землею, из земли же рождается вода, из воды (чрез испарение) душа". Самое рождение человека есть уже смерть вечно-живого огня, т.-е. его охлаждение: "наша жизнь -- смерть богов"; дальнейшее же охлаждение и уплотнение газов, т.-е. увлажнение души, есть все большее потухание огня. Но душа живет в этих переменах; поэтому она радуется, "падая в рождение", т.-е. вступая в мир. "Душам,-- говорит Гераклит,-- наслаждение или смерть стать влажными": объективно смерть, субъективно -- наслаждение. Всего выше в человеке раскаленное, т.-е. газообразное состояние духа, когда в нем полновластно господствует Логос -- разум: "Сухой блеск -- мудрейшая и наилучшая душа". Напротив, разрешившись в чувство, душа слабеет -- становится влажной. "Пьяный шатается и его ведет незрелый юноша. Он не замечает, куда идет, так как его душа влажна". И всякое чувственное наслаждение все более увлажняет душу,-- а чем она влажнее, тем менее разумна.
IV.
На той же исходной мысли целиком зиждутся религия, философия, история и этика Гераклита. Нет Бога, который бы извне пли изнутри направлял мир, но сам мировой процесс есть Бог {Wilh. Nestle. Die Vorsokratiker, in Auswahl übersetzt. Jena. 1908, стр. 36.}. Жизнь мира -- неустанное закономерное изменение; она непрерывно течет, подобно реке, вечно та же в смене явлений, без начала и конца, без причины и цели; каждое ее состояние есть цель в себе и не служит средством для достижения высшего. Прогресса нет,-- в мире царит один непреложный закон изменения {О. Spengler. l. c., стр. 28.}. Точно так же нет ни добра, ни зла,-- есть только более или менее горячее;-- есть огненное чистое, и остылое или влажное -- нечистое. Как ценность любой вещи в мире, так и ценность всякого человеческого побуждения, всякой мысли и истины определяется их огнесодержимостью, количеством присущего им тепла {О. Gilbert, ibid.}. Добро же и зло -- человеческие оценки; для Бога все вещи равны, потому что все они -- его состояния; "для Бога,-- говорит Гераклит,-- все прекрасно, и хорошо, и справедливо; люди же одно считают справедливым, другое несправедливым". Отсюда возможен только один вывод: старайся сохранить в себе жар души, не давай ей увлажняться и остынуть, тем более -- отвердеть.
II. ПУШКИН.
Гераклит учил, как сказано, что человек не в себе обретает истину, но воспринимает ее из воздуха. Зто положение можно применить к нему самому: мы увидим дальше, что гигантская мысль, проникающая его учение, была подлинно впитана им из атмосферы общечеловеческого познания. Два с лишним тысячелетия спустя та же мысль провозвестилась поэзией Пушкина, также, разумеется, в субъективном вопло щении.
Переходя к поэту, я принужден начать издалека Поэзия есть искусство слова, и действие, производимое ею. есть тайнодействие слова. Поэтому правильно читать поэта способен лишь тот, кто умеет воспринимать слово. Между тем в наше время это уменье почти забыто. Сам Пушкин многократно с горечью утверждал, что только поэт понимает поэта, толпа же тупо воспринимает поэзию и оттого судит о ней бессмысленно. Наше слово прошло во времени три этана: оно родилось как миф: лотом, когда драматизм мифа замер и окаменел в слове, оно стало метафорой: и наконец образ, постепенно бледнея, совсем померк, -- тогда остался безобразный, бесцветный, безуханный знак отвлеченного, т.-е. родового понятия. Таковы теперь почти все наши слова. Но поэт не знает мертвых слов: в страстном возбуждении творчества для него воскресает образный смысл слова, а в лучшие, счастливейшие минуты чудно оживает сам седой пращур родового знака -- первоначальный миф. Слово навеки воплотило в себе миф и образ, но они живут в нем скрытой жизнью; поэт, как суженый, горячим поцелуем воскрешает спящую царевну, как теплом руки согревает окоченевшего птенца,-- а читатель, чуждый вдохновения, не видит совершившегося чуда и в живых словах поэзии читает привычные ему отвлеченные знаки. Вот почему поэзия, некогда настав ница племен, сделалась ныне праздным украшением жизни, и почему великие поучения, заключенные в ней, остаются зарытым кладом. Итак, чтобы добыть нужную нам часть клада, лежащего в поэзии Пушкина, надо расколдовать его слово.
Мы именуем некоторое состояние духа словом "волнение", не отдавая себе отчета в том, что это слово означает конкретный образ. Для Пушкина оно живо в своем подлинном смысле движения жидкости. Поэтому он говорит: