— Полезешь на него, как же, — говорит Кочерыжка. — Уцепиться не за что.
— А ты в дырку палочку какую-нибудь вставь, о нее обопрись.
Тут я ему как раз подходящий сучок дал, рядом валялся.
Часовой, как его, моего дорогого товарища, на заборе увидал, сорвался к нему:
— Я — кричит, — стрелять буду!
А я тем случаем в дверь хлынул и разом своротил вбок, вправо.
Сарай там стоял серый, — не разобрал со спеху, не то деревянный, не то железный, а как будто железный, величиной — их ты! Хоть на тройке катайся.
Я за ним, за углом притаился, осматриваюсь. А тут в сарае ворота растворились, — не то, чтоб в раствор, а в стенки вобрались, как в трамвае. Выкатили оттуда махину, — в точности жаба. Теперь уж я знаю, это пассажирский был самолет, Юнкерс, который пять человек подымает. Стали его мыть и чистить, — если кто видел — так точно автомобиль моют. Терли его, терли, вытирали, мне интересно было пойти посмотреть, из чего у него винт сделан. Только я из-за угла сунулся — гляжу, — на площадке, что против других сараев, садится самолет — легкий, защитного цвета, военная штучка. Земли колесиками коснулся, подскочил легко, эдак ухарски раскатился и враз повернул к ангару. А пропеллер все еще вертится.
Я тогда всякий страх забыл — выгонят — пусть выгоняют, снова залезу, — и к этому самолету подхожу.
Никто на меня как-то большого вниманий не обратил.