Иногда одиночество это прорывается настоящим криком отчаяния: "Зачем ты сидишь в Париже? зачем тебя здесь нет?" {См. письмо No 21 от 15 февраля 1924 г.} или: "Я начал думать, о чем хотел бы написать, думал о многом, обо всем, -- и вот теперь, очнувшись, взялся за перо, чтобы написать, что ничего не напишу, потому что написать невозможно. А как мне жаль этого! -- до боли. Если бы не сентиментальный тон, я мог бы вполне повторить те четыре стиха, которые Татьяна пишет Онегину: "Вообрази", и т.д. ..." {См. письмо No 29 от 28 октября 1924 г.}
Гершензона и Шестова связывали двадцатилетние отношения, с начала 1910-х годов переросшие в глубокую интимную дружбу. Их сближало все: мировоззренческие и нравственные оценки, самоощущение в лоне русской культуры, наконец, похожесть личных судеб и жизненных ситуаций. Поэтому письма Гершензона отличаются той степенью искренности, открытости, душевной обнаженности, с которой можно обращаться лишь к человеку родному, "своему". Однако они представляют исключительный интерес не только тем, что раскрывают отношения двух мыслителей или помогают лучше понять внутренний мир Гершензона, движение его души и мысли. В них пульсирует то "страстное восприятие всего земного, человеческого, и сердечное участие в нем", -- в которых он признается другу. Несмотря на внешнюю бедность событиями, на замкнутую жизнь тех лет, письма Гершензона заключают громадный историко-культурный материал. Из них возникает пореволюционная Москва, с ее бытом, нищетой, холодом, но и с ее духовной жизнью, спорами, кружками, дружеским участием и взаимопомощью людей науки и искусства {М.О. Гершензон был одним из организаторов и первым председателем Союза Писателей, который занимался поисками средств для нуждавшихся литераторов в самые тяжелые годы гражданской войны. См. об этом, в частности: В.Ф. Ходасевич. ГЕРШЕНЗОН. -- В его кн. НЕКРОПОЛЬ. Брюссель, "Петрополис", 1939, с. 141-157.}. Наконец в них -- десятки портретов окружающих людей, зарисовок характеров и событий, сделанных рукой тонкого психолога, мягкого и мудрого наблюдателя. Эта ровная мягкость и особое, не просто серьезное, а поистине целомудренное отношение к слову -- создают полное доверие к тексту, ощущение его абсолютной правдивости: так было...
* * *
Эпистолярное наследие М.О. Гершензона огромно. По свидетельству М.Цявловского, в архиве писателя (в настоящее время находится в ЦГАЛИ) только писем матери и брату -- больше четырех тысяч {См. предисловие к кн.: М.О. Гершензон. ПИСЬМА К БРАТУ. ИЗБРАННЫЕ МЕСТА. М., 1927, c.VI.}. К сожалению, до сегодняшнего дня лишь ничтожная их часть дошла до читателя. В настоящую публикацию входит 30 писем Гершензона Льву Шестову за период с июля 1920 г. по февраль 1925 г. Последнее написано всего за пять дней до смерти отправителя. Все они хранятся в архиве Л.Шестова в библиотеке Сорбонны.
Пользуемся случаем выразить признательность Н.Л. Барановой-Шестовой, предоставившей нам копии текстов для публикации, и Д.В. Иванову -- за помощь и советы при составлении примечаний.
1
Москва, 31 июля 1920
Дорогой Лев Исакович,
Твое письмо, посланное с барышнями Бах1, я получил, спасибо за память. Я был очень рад вести от тебя, хотя она оказалась не столь радужна, как я ожидал. Трудно оставшимся здесь, но, как видно, не легче и разъехавшимся во все концы России и Европы. Мы прожили зиму очень трудную, в холоде и жестоком голоде; с теплом стало легче, к тому же я с марта получаю так называемый здесь академический паек, натурой (за прежние заслуги) -- около пуда муки, 1/2 п. пшена, 6 ф. жиров ежемесячно, но за этот год я почти ничего не писал; издал книгу "Мудрость Пушкина", да теперь выходят книга о Тургеневе и 6-й том Рус[ских] Пропилеи2. Дети с весны в колонии под Москвой. Написать тебе о знакомых. И прежде всего о вашей бывшей квартире3, в которой мы как раз вчера были: ходили к С.Я. Игнатовой заказывать себе на зиму ковровые ботики, какие она шьет. У вас все в полной сохранности -- так и велела Аннушка4 тебе написать, и еще просила кланяться вам. Живут Игнатовы5, вся семья, и А.Е. Березовский6 с женою (в твоей комнате). Забор к улице сломан зимой на топливо, неуютный вид. Бахи живут тепло и очень сытно все время; Лидия Алексеевна], хворавшая зимою, с хорошей оказией в начале лета уехала на юг и, как сказал мне на днях по телефону Алексей Николаевич]7, находится в санатории в Геленджике на Черноморском побережье; недели через три вернется. Иногда видаю Г.Г. Шпета8; он жалуется на нервность и неспособность к работе. Бердяевы, я слышал, уехали на месяц под Москву на дачу9. Печальные дела у Вячеслава] Иван[ова]10. Вера Конст[антиновна] после плеврита зимою все лихорадила, а теперь у нее скоротечная чахотка в последних градусах; с прошлой недели она лежит в клинике, и дни ее сочтены. А он еще весною получил от Наркомпроса денежную командировку за границу, и уже его паспорт заграничный был почти готов, чтобы ехать со всей семьей, но тут-то Вере Конст. и стало хуже. Татьяна Фед[оровна]и уже второй месяц здесь, с матерью и младшей дочерью, старшую оставила в Новочеркасске. Т.Ф. в Ростове перенесла тиф; здесь ей на казенный счет чудно ремонтировали квартиру, она же получает и паек, и пенсию. Впрочем, Т.Ф. сама припишет к этому письму. Умер от операции печени, как видно -- в Екатеринодаре, еще в марте Богдан Алекс[андрович]12. Петрушевский13 профессорствует и живет в Иваново-Вознесенске, а семья здесь. Андрей Белый здесь, читает лекции, живет плохо, не пишет14. Кажется, все написал. А размышлений и настроений ведь не напишешь.
Жена и я шлем привет Анне Ел[еазаровне]15 и вашим дочкам, а я заглаза обнимаю тебя и остаюсь