Странным казалось то обстоятельство, что Гарпер, не имевший ни одного врага, а много друзей и пользовавшийся симпатиями всех людей, знавших его, валялся теперь без всякой помощи и участия и около него не было ни одного живого существа, которое могло хотя бы подать ему стакан воды.
Робертс и Баренс, наиболее симпатизировавшие старику, почувствовали некоторые угрызения совести и, подойдя к больному, взяли его за руки. Гарпер бредил и не узнавал их. Он говорил что-то об охоте, о своих приключениях, о племяннике, убившем своего противника, который теперь, как ему казалось, стоял перед ним с обагренными кровью врага руками, протягивая их к постели.
Как раз в это время вошел приехавший для совершения погребения Роусон.
-- Назад! Прочь! -- закричал ему прямо в лицо метавшийся на постели Гарпер. -- Твои руки еще в крови, несчастный убийца! Умой их поскорее, а то они выдадут тебя! Да спрячь нож. О, ты меткий стрелок: таких ран не залечишь!
Методист, не поняв, в чем дело, страшно побледнел, отступил назад и взглянул на Робертса, склонившегося над больным, как бы требуя ответа.
-- Мой друг болен, -- ответил тот. -- Он бредит об убийстве Гитзкота Брауном и не может успокоиться.
-- Странный, однако, бред! -- сказал Роусон, еле справляясь со своим волнением и подходя к кровати.
-- Гарпер, -- обратился он к больному, -- полно, успокойтесь! Здесь ваши друзья.
С этими словами методист положил свою холодную руку на пылавший лоб больного. Гарпер, не дав еще тому времени договорить последних слов, закричал:
-- О, как мне тяжело! Дайте мне хоть каплю воды! Я вам все скажу... это не я убил его... нет... Да! Я все знаю, я все вам расскажу. Да, это я убил его! Я сделал тот выстрел, который стал для него смертельным!