Присутствующие молча слушали речь проповедника, спор его с краснокожим и заключительные слова.
Ассовум не сказал более ни слова и опустился перед могилой на колени, предоставив белым завершить церемонию похорон и засыпать могилу.
После этого большинство фермеров разъехались по домам, у дома Гарпера остались только Вильсон и Баренс, решившие помочь Брауну в уходе за дядей. Роусон также собирался уехать, когда Браун подошел к нему, поблагодарил за погребение индианки и просил остаться, но методист отговорился тем, что у него много хлопот перед свадьбой. Затем он смиренно поклонился и с напускным благочестием, преклонив колена перед могилой убитой им женщины, отправился в путь.
Браун, невольно вернувшийся к печальным воспоминаниям, под влиянием слов Роусона о свадьбе грустно смотрел вслед человеку, похитившему его счастье. Любимая девушка, жизнь с которой рисовалась ему прежде в радужных красках, принадлежала теперь другому, с которым будет связана в скором времени неразрывными узами. Только смерть могла порвать эти узы, скрепленные перед алтарем. Он терял любимую навсегда.
Браун молча пожал руку Ассовуму, затем направился к постели больного дяди, а краснокожий остался у могилы жены сооружать над ней навес из древесной коры для защиты от непогоды.
Солнце уже спускалось к горизонту, когда индеец окончил свое занятие. Окинув еще раз взглядом сооружение, он наклонился к могиле и концом томагавка сделал отверстие в земле, как раз против того места, где находилась голова умершей.
-- Зачем ты переделываешь могилу? -- спросил Браун, вернувшийся сюда, чтобы предложить своему другу, не принимавшему пищи уже более суток, хоть немного подкрепить свои силы.
-- Я ничего не переделываю! -- отозвался индеец. -- А только проделал отверстие, через которое душа Алапаги могла бы беспрепятственно вылетать из могилы и опять возвращаться туда, когда ей вздумается.
-- Душа никогда не может возвратиться, дорогой друг! -- печально сказал Браун. -- Она улетела на небо и никогда не спустится больше на землю.
-- О, мой друг ошибается! -- возразил индеец. -- Ведь у человека две души. Да, две! -- сказал он, видя изумление Брауна. -- Когда Ассовуму становится грустно по прежним местам и людям, его душа отправляется туда, к ним, как бы велико это расстояние ни было. Его душа уносится иногда к дверям вигвама, где он когда-то играл ребенком. Она видит там и своего любимого отца, который учит маленького Ассовума стрелять из лука, и ласковую мать, вскормившую его. Ассовум же в это время находится здесь, в своем вигваме, среди белых, далеко от тех мест, и дышит, и живет. Как бы он мог жить, если бы у него была только одна душа? Нет, у краснокожего две души!