— А! ты здесь, — сказал он, будто я только что взошел. — Ты бы, любезный друг, съездил куда-нибудь рассеяться, это очень меланхолическое зрелице — смотреть, как разлагается человек: cela donne des pensees noires![324] Да вот прежде дай-ка мальчику гривенник на водку.
Я пошарил в кармане, ничего не нашел меньше четвертака и хотел дать, но больной увидел и сказал:
— Какой ты скучный; я тебе сказал — гривенник.
— У меня нету с собой. (159)
— Подай мой кошелек из бюро, — и он, долго искавши, нашел гривенник.
Взошел Голохвастов, племянник моего отца; старик молчал. Чтоб что-нибудь сказать, Голохвастов заметил, что он сейчас от генерал-губернатора; больной при этом слове дотронулся, по-военному, пальцем до черной бархатной шапочки: я так хорошо изучил все его движения, что тотчас понял, в чем дело: Голохвастову следовало сказать «у Щербатова».
— Представьте, какая странность, — продолжал тот, — у него открылась каменная болезнь.
— Отчего же странно, что у генерал-губернатора открылась каменная болезнь? — спросил медленно больной.
— Как же, mon oncle,[325] ему с лишком семьдесят лет, и в первый раз открылся камень.
— Да, вот и я, хоть и не генерал-губернатор, а тоже очень странно, мне семьдесят шесть лет, и я в первый раз умираю.