Когда часу в седьмом все собрались к обеду, его не было. Взошла его жена с глазами, опухнувшими от слез. Она объявила, что муж болен, — все переглянулись; я чувствовал, что был в состоянии воткнуть в нее нож, который был к руках.
Он заперся в своих комнатах наверху. Этим etalage[703] он покончил себя, с ним я был свободен. Наконец, посторонние ушли, дети улеглись спать, — мы остались вдвоем. Natalie сидела у окна и плакала; я ходил по комнате;
кровь стучала в виски, я не мог дышать.
— Он едет! — сказала она, наконец.
— Кажется, что совсем не нужно — ехать надобно мне…
— Бога ради…
— Я уеду…
— Александр, Александр, как бы ты не раскаялся. Послушай меня — спаси всех. Ты один можешь это сделать. Он убит, он совершенно пал духом, — ты знаешь сам, что ты был для него; его безумная любовь, его безумная дружба и сознание, что он нанес тебе огорчение… и хуже… Он хочет ехать, исчезнуть… Но для этого ничего не надобно усложнять, иначе он на один шаг от самоубийства.
— Ты веришь?
— Я уверена.