— С тысяча восемьсот сорок седьмого года? И вы приехали сюда?
— Из Бреста, из каторжной работы.
— Какое же это было дело? Я совсем не помню,
— О, как же, тогда это дело было очень известно. Конечно, это дело больше частное.
— Однако ж?.. — спросил несколько обеспокоенный Ш<ельхер>.
— Ah bas, si vous y tenez, я по-своему протестовал против права собственности, jai proteste a ma maniere.[1023]
— И вы… вы были в Бресте?
— Parbleu oui![1024] семь лет каторжной работы за воровство со взломом (vol avec ef fraction).
И Ш<ельхер> голосом целомудренной Сусанны, гнавшей нескромных стариков, просил самобытного протестанта выйти вон.
Люди, которых несчастья, по счастью, были общие и протесты коллективные, оставленные нами в закопченных public housax и черных тавернах, за некрашеными столами с джинуатером и портером, настрадались вдоволь и, что всего больнее, не зная совсем за что.