Все это вместе так было гадко, что я вышел опять на двор. Исправник выбежал вслед за мной, он держал в одной руке рюмку, в другой бутылку рома и приставал ко мне, чтоб я выпил.
Чтобы отвязаться от него, я выпил. Он схватил меня за руку и сказал:
- Виноват, ну, виноват, что делать! но я надеюсь, вы не скажете об этом его превосходительству, не погубите благородного человека.
При этом исправник схватил мою руку и поцеловал ее, повторяя десять раз:
- Ей-богу, не погубите благородного человека. Я с отвращением отдернул руку и сказал ему:
- Да ступайте вы к себе, нужно мне очень рассказывать.
- Да чем же бы мне услужить вам?
- Посмотрите, чтоб поскорее закладывали лошадей.
- Живей, - закричал он, - айда, айда! - и сам стал подергивать какие-то веревки и ремешки у упряжи.
Случай этот сильно врезался в мою память. В 1846 году, когда я был в последний раз в Петербурге, нужно мне было сходить в канцелярию министра внутренних дел, где я хлопотал о пассе. Пока я толковал с столоначальником, прошел какой-то господин... дружески пожимая руку магнатам канцелярии, снисходительно кланяясь столоначальникам. "Фу, черт возьми, - подумал я, - да неужели это он?"