Ты имеешь полное право показывать Саше Б<оборыкиной> мои письмы -- но не те, в которых есть что-либо о Мед<ведевой>, -- это тайна между мною и тобой, тут третьего не должно быть.
83. Н. А. ЗАХАРИНОЙ
10 -- 11 ноября 1836 г. Вятка
10 ноября.
Я расскажу тебе случай, бывший со мною на днях, -- он большей части людей покажется ничтожным, иные улыбнутся -- но я пишу тебе, а ты так совершенно, так вполне понимаешь
меня, как никто, как один Ог<арев>. -- Я долго читал духовные книги, много размышлял о христианстве -- сочиняя статью о религии и философии. Устал; пора было спать; я многое раскрыл, написал мысли совершенно новые и радовался; без всяких мыслей раскрываю Эккартсгаузена и попал на следующее место св. пис<ания>: "И беси веруют и трепещют"... Я содрогнулся! -- Да, вера без дел мертва; не мышление, не изучение надобно -- действование, любовь -- вот главнейшее. Любовь бога создала слово воплощенное -- т. е. весь мир. Любовь построила весь Христову. -- И почему мне именно открылось это место... Случай. -- Вздор, нет случая, это нелепость, выдуманная безверием. -- Этот текст раскрывает или, лучше, указывает на многое; я падший ангел -- но всему падшему обещано искупление; ты -- путь, чрез который я должен подняться. Судьба тебе предназначила великое: и одну погибшую овцу кто воротит, заслуживает царство небесное. И какое счастие исполнит тебя, когда, остановив на мне твой взор, ты скажешь: "Он гибнул, и я спасла его любовью, собою; он сгорел бы, и я его огонь обратила к небу". Наташа, прелестна твоя судьба! И как вечна должна быть любовь, возгоревшаяся на этом основании. Повторяю, любовь есть прямая связь бога с человеком.
Ровно год тому назад я, истощив все глупости и буйства, но не истощив души своей, вздохнул по высокому назначению, по тебе. Ровно год тому назад я торжественно окончил эту оргию нескольких месяцев преступлением и, перегорая в тысяче страстях, погубил несчастную женщину для того, чтоб найти и тут пустоту, чтоб оставить угрызения совести и, наконец, созвать с неба ангела-хранителя и воскреснуть в свете звезды восточной, в объятиях Наташи. -- Ровно год -- и все переменилось. Мы выросли. Я не так отчетливо понимал себя. Ты также. Ты сделалась разом иная, сказав: "Люблю тебя, Александр", -- тогда ты развернулась во всей славе, во всем блеске. Я боялся любви, но, наконец, написал: "Можно ли жить с моим бешенством, с моей душою без любви, -- стало быть, любить!" Ты мне отвечала от 18 ноября 1835 года: "Сначала я читала твое письмо спокойно, а теперь мне страшно за тебя; нет, погоди любить, мой Александр..." И мы уж тогда любили друг друга, слово мой все говорит; и ты не знала, что любовь, твоя любовь одна спасет меня. -- Ты писала тогда же (от 26 нояб<ря> 1835): "Я исчезну, ежели это надобно" -- и, между тем, уже не имела духа подписаться сестрою, а написала твоя Наташа. Зачем не прежде мы открыли наши души? Зачем??
11 ноября 1836.
Теперь несколько слов, и только. -- Вчера был на бале -- и грустил. Воротился часа в 4, а теперь голова пуста. Иногда на людях, в толпе я забывшись и безотчетно отдаюсь минутному бешенству и веселости. Вчера я сидел один и сердился на всех и досадовал. Прощай, милый друг, прощай!..
Повесть остановилась. Занятия другие есть. Статей своих еще не посылаю, на всё есть причины. -- Я не имею надежды получить твой портрет... может, так и надобно, чтоб вся эта полоса была черна для меня и безотрадна[77]. Ты пишешь, что мой портрет многие находят непохожим. Да, в самом деле, мой взгляд не тот, который видели до июля 1834. Теперь в нем горит любовь и отражаются сильные потрясения.