5 декабря 1836. Вятка.
Еще год кончается, еще рубцы опыта, рубцы воспоминаний, рубцы дум, еще неисполненные надежды, еще вздох и улыбка над ошибочными мечтами, над призраками, созданными фантазией и убитыми миром реальным. И во всем этом году одна отрада изгнаннику, одно вознаграждение, одно блаженство -- Любовь, и она более, нежели замена, более, нежели врачевание: она ведет на небо... зачем и говорить, что она. И, с другой стороны, черная сторона, царство мрака и низости, опять то же -- толпа, люди. О боже! сжалься над этой массой, над этой канавой нечистоты, гнусности и пороков. Твоя жизнь тебя отстранила от людей, слава богу; зачем тебе их знать; самое знание тяжело, как угрызение совести; для тебя я представитель человека с любовью необъятной, я защищу тебя от людей, мною знай их, а не своим опытом. Но я узнал их, эти 3 бурные годы мне раскрыли многое, я замешался в толпу и, как лазутчик, высмотрел ее тайны, ибо она не боялась скрывать их от меня, думая, что я принадлежу к ней. -- Не хочу я упрека в несправедливости: и тут я встретил людей с душою, но их голос молчал, гибнул, они боялись показать чувство. Я магнетизмом, симпатией заставил их сбросить на минуту маску, одушевиться изящным. А толпа хохочет, она не знает изящного и марает, как уголь, все святое.
Попроси, чтоб тебе достали 16 "Телескопа", прочти там повесть "Красная роза"; ты найдешь в Бианке знакомое, родное твоей душе. Да читала ли ты Шиллерову "Деву Орлеанскую", перев<од> Жуковского; прочти непременно -- и там все твое, высокое, небесное.
Давно не присылали твоих писем. Досадно. Благодарю за приписку в папенькином письме. Да, 23-го ноября, именно в то же время я думал о тебе, мой ангел. -- Между именами бывших у нас ты написала только "Наташа"; в самом деле, на что тебе было писать более, тебя я узнал бы по одной букве, по одной черточке. И на что тебе было писать более имени, фамилью припишу я, и я же заставлю уважать ее. У нас с тобою нет прошедшего, нами должно начаться новое существование --
на нас не падают пятна прошлых поколений, мы чисты и сами дадим значение себе. -- Прощай, ты получишь на днях маленькую статейку, воспоминание о Перми, напиши свое мнение. Целую тебя много, много...
Теперь я лежал на диване долго и перечитывал твои письмы; с некоторого времени я чаще прежнего их читаю, и всегда, когда окончу чтение, душа чище, взор чище, и я готов броситься на колени и молиться тому, который дал мне ангела. Перечитав письма от 1835, я с трепетом, с благоговением взялся за 1836, как жрецы храма иудейского брались за священные книги откровения. В тех письмах любовь покрыта завесою, она -- тайна; с началом нового года эта тайна объясняется. 2 января 1836 ты первый раз заменила слово "дружба" -- "любовью", в первый раз, как бы борясь с моею пламенностью, увлеклась и вместе сказала и себе, и мне: "Я люблю Александра". О, как полны воспоминаний ярких протекшие годы, мы не тщетно жили, мы всё изведали, пора отдыха пришла, чтоб запастись новыми силами. Пора склонить мою измученную голову на твою измученную грудь, пора моему взору исчезнуть в твоем взоре, пора прильнуть устами страдальца к устам ангела, и пора ангелу сместь пятна и пыль с души его...
Завтра именины Огарева. Ах, как мы с ним разрознены. Что-то он -- хоть бы одно свиданье, хоть бы одно письмо в 3 месяца... И сколько мне ему сказать надобно -- я пересоздался с тех пор, как мы не видались... а когда увидимся?
При этом письме приложил я прелестные стихи Гюго, чрезвычайно хорошие -- надеюсь, по моей рекомендации, и вам, милостивая государыня, понравятся.
9 декабря.
Вчера вечером получил твои письмы от 7 до 25 ноября, сначала принесли только одно письмо от папеньки, а я ждал непременно от тебя. Кровь бросилась мне в голову, я был более нежели раздосадован, и тем с большим восторгом минут через пять получил твой пакет. -- Отвечать сегодня не буду, а с следующей почтой; некоторые места твоего письма обняли меня холодом и негодованием -- но твоя любовь все загладила, я не могу сердиться на тебя. -- Ты не хочешь понять то, что я писал в моих прошлых письмах. Тут нет ни унижения, ни гордости. В моей душе есть элементы высокие, святые, исполненные поэзии, и с тем вместе страсти низкие, и я скорее согласен иметь их, нежели быть одним из рядовых людей. Ты смотришь беспрерывно на одну хорошую сторону, и я не отрицаю ее; но знай же и дурную. Ежели б тебе сказали, что кто-то обманул женщину, увлек ее, лишил спокойствия, несчастную сделал еще несчастнее -- что сказала бы ты...