эти памятники, отвердившие жизнь народов, -- много мыслей родилось, все сообщу тебе, когда будем вместе. Покаместь перечитай с величайшим вниманием в "Notre Dame de Paris" две главы (кажется, в третьем т<оме> -- "Abbas beati Martini" и "Ceci tuera Cela". Непременно прочти, хоть 5 раз, покуда вполне понятна будет эта мысль, -- там ты узнаешь, что эти каменные массы живы, говорят, передают тайны. Как пламенно жду я времени, когда я тебе буду отдавать отчет в сумме, в итоге всех этих занятий от школы до ссылки, всех страданий, сомнений, мыслей, фантазий, опытов -- трудно мне было доходить -- тебе отдам я готовое. Ты вполне поймешь меня -- это я знаю; отрывки из твоих писем иногда так сливаются с моими мыслями, что нет между ними и черты разделяющей. Скорей, скорей приходи, эта полная жизнь.
13 декаб<ря>.
Еще о том месте в "Notre Dame"; я знаю, что из 1000 женщин читавших 999 пропустили именно эти главы или не обратили никакого внимания, -- для того-то ты и должна их прочесть -- ибо ты более, выше этих женщин. -- Как я приеду в Москву, я тотчас начну брать все меры для нашего соединения; мы должны быть вместе, для того чтоб развитие наше было полно... Хотел писать много, но Эрн приехал. Addio!!
15 декабря.
Ты получишь по этой же почте официальную приписку в княгинином письме; я с намерением назвал тебя Наташей в нем -- желаю знать, как это примется ими.
16 декабря.
Собирался писать сегодня к Emilie -- и опоздал. Часто, очень часто думаю я об ней -- иногда мне приходит в голову, что и самый монастырь есть слабость. Пусть она откровенно, с доверенностью предастся провидению; ежели Сатин не был назначен ей, то разве не следует покориться персту божию? Трудно, очень трудно, но тем выше будет душа. Ты много раз писала, что тебя мучит, что все одаренные душою высокой, пламенной -- несчастны. Не их эта земля, они с своей душою -- гости другого края; им незнакомы обычаи и жизнь земли, на ней дома -- толпа; но кто же из них согласится променять свои несчастия на бесцветное счастие толпы; для них есть другой мир; он еще здесь начинается, это тот мир, куда летит звук арфы, подымается обелиск, а для толпы ничего нет, кроме столовой и спальни. А горько видеть эти страданья, сердце обливается кровью, и тем досаднее, что толпе их не растолкуешь, что она даже не платит участием. Сколько слез чистых, но жгучих, льются в тиши и уничтожают жизнь -- коих обнаружение
произвело бы не более как смех. Полина по всем правам занимает место в числе этих существ, которые как бы не нарочно или случайно попали совсем не в тот круг, в котором быть должны. Из искреннейшей, чистой дружбы приехала она сюда с женою аптекаря, и куда же попала? в Вятку. Ты не знаешь, что такое дальняя страна, там все нечистые, дикие страсти, все образы обольщений, гнусностей на воле, и аптекарь, подлый дурак, наверное не защитит ее, ежели обидят. -- Но я не могу рассказать всего; при свиданье и со слезами будешь ты слушать ее мрачную повесть. Но никогда не надет она, душа у ней высока и прелестна. Говорят, будто она очень неравнодушна ко мне, -- ужасно, ежели б это была правда; но тут с моей стороны не было ничего сделано, я не виноват; впрочем, я не верю; разумеется, ей и не должно быть равнодушной к одному человеку, который берет такое искренное участие в ней и готов многое сделать. Прощай, Витберг тебе кланяется, я целую, целую.
Прощай же, ангел.
Твой Александр.