Александр прощать тебе, прощать ангелу? О, я видел избыток любви, с которым были писаны упреки; нет, не прощать, а прижать тебя к груди и одними объятиями, одним поцелуем выразить всё, выразить и на минуту не существовать в этом мире, а вырвать эту минуту оттуда. -- Я писал тебе давеча со слезами на глазах; не прошло 6 часов, как отправил письмо, и хочу опять писать. Когда же я дойду до предела любви, эта страсть, эта симпатия к тебе растет и пожирает кругом все мелкие чувствования -- я нашел средство еще более полюбить тебя с тех пор, как грозит другая разлука -- прекращение переписки.
Так ты боялась разом читать мое первое письмо о любви -- ты хотела насладиться рассветом -- ты задохнулась от этих слов, которые струею огня подымались с листа и жгли твое невинное, святое сердце, ты задохнулась от счастия; как живо вижу тебя с этим письмом в руке; рука дрожит, пылает лицо, грудь, душа -- и ты моя, моя навсегда, погибла, как говорит Марья Ст<епановна>, начала жить полной жизнию, -- скажу я. (Не правда ли, у меня с М<арьей> Ст<епановной> разный образ мыслей?) -- Пусть пройдет эта полоса мрака и горести, ты найдешь на груди моей, найдешь все, чего искала мечта; клянусь, я еще более тебе дам блаженства, нежели мечта вмещает.
16 января.
Друг мой! Я писал сегодня в письме к папеньке: "Я могу против 15-го января 1837 года поставить отметку: от души весело провел время", и повторю тебе. Это было рождение Витберга. За несколько дней тайно от него готовили все мы живые картины. Я был антрепренер, директор и пр. Наконец, в самый день рожденья сцена поставлена, и он не знал, что будет. Картины сочинил я, и ты узнаешь в них мою вечную мысль, мысль о Наташе. 1-я представляла Данта, утомленного жизнию, измученного, изнуренного, -- он лежит на камне, и тень Виргилия ободряет его и указует туда, к свету; Виргилий послан спасти его Беатричей. Дант был я, и длинные волосы, усы, и борода, и костюм средних времен придал особую выразительность моему лицу. 2-я -- Беатриче на троне: Лучия -- свет поэзии, и Матильда -- благодать небесная, открывают вуаль; Дант, увидев ее, бросается на колени, не смеет смотреть, но она с улыбкой надевает венок из лавров. У меня слезы были на
глазах, когда я стоял у подножия трона -- я думал о тебе, ангел мой. 3<-я> -- Ангел (роль Ангела была дана Полине) держит разверстую книгу, в ней написан текст: "Да мимо идет меня чаша сия, то яко ты хочешь..." Беатриче показывает грустному Данту этот текст -- Лучия и Матильда на коленях молятся. Успех был более нежели ожидали. Александр Лаврентьевич по окончании взошел на сцену и со слезами, долго, долго жал в своих объятиях. "Как поднялась занавесь, -- говорил он, -- я увидел вашу мысль, и кто, кроме вас, взял бы Данта и религиозный предмет?.." -- Я сам был тронут и жал руки этого дивного человека. Требовали повторения... Я первый раз слышал со сцены себе рукоплескания. Повторили. Потом Александр Лаврентьевич посадил меня на трон Беатриче и надел на меня лавровый венок... Я из рук великого артиста получил его -- и отчасти заслужил. -- Вот тебе, ангел мой, описание всего дня; да, этот день провел я прекрасно. Беатриче была m-me Wittberg.
Полина благодарит много, много за кольцо; она дивится множеству работы за ним. Я показал в твоем письме Скворцову его фамилью -- он был в восхищенье, и в самом деле, ежели сильно слово иерея, который читает имена за здравие и упокой, то не важнее ли еще, когда имя произнесено ангелом, как ты.
Этот лавровый листок -- из венка, коим увенчал меня Александр Лавр<ентьевич>, -- сохрани его в воспоминание 15 января 1837.
18 января 1837.
Сегодня год, что умер Медведев. Как теперь помню, я лежал на диване у себя, когда человек пришел сказать... Я содрогнулся. Тогда же поклялся спасти бедную женщину и губил ее более и более, ибо дружба уже не принималась, искреннее участие получило другое истолкование. Ее надобно было спасти еще от двух других бедствий -- от бедности и от гнусного преследования, -- я и Витберг сколько могли сделали это. Что была бы она без Витб<ерга> -- этого представить нельзя. Что за преследование? -- спросишь ты. -- Погоди, когда приеду в Москву, я расскажу, и ты побледнеешь от ужаса и от презрения к людям. Ты увидишь тогда, сколько надобно было твердости с нашей стороны, чтоб стать прямо защитниками, щитом несчастной; увидишь тогда, что значит город за 1000 верст от Москвы -- где все дико, свирепо и необузданно. Не думай, чтоб моя жизнь здесь была так тиха и спокойна, как воображают. Здесь интриги со всех сторон, партии, ссоры, и я лажу со всеми, ибо считаю всех равно недостойными, чтоб привязываться к одним более, нежели к другим.
<20 января>.