По прошлой почте Полина получила письмо о смерти ее брата, которого она ужасно любила, который мог быть поддержкой для их семейства и которому было 25 лет. Тут-то вполне я увидел
недостаток человеческого языка; что я мог сказать ей в утешенье? Правило покорности определению -- тут эта высокая мысль принимала характер пошлой проповеди. Положение ее было ужасно. -- Теперь она больна сильной грудной болью. Уж не чахотка ли, а она к ней довольно расположена. -- И после этого человек берется понять законы, по которым ведет провидение. Нет, их постигнуть невозможно. Человек понял высоким инстинктом, еще лучше -- откровением, тот общий закон, по которому бог ведет человечество; он понял, что вся эта природа есть возвращение от падения. Но частности этого закона -- тайна его. Наша жизнь разгадана; разве не ясно, для чего ты существуешь, для чего страдала, страдаешь. Даже самая смерть наша нисколько не уничтожит этой ясности, мы жили, мы не были праздны, я сливался с универсальной жизнию, ты -- со мною, мы возвысили друг друга, -- итак, тут есть цель. Возьми, с другой стороны, Витберга -- точно то же, его жизнь полна, кончена, совершенна, богата. А эти существования как понять, эти возможности без развития, этих жаждущих -- без удовлетворения? Не прелестна ли душа нашей Emilie, и она как будто родилась, чтоб видеть во сне один час призрак блаженства и потом за сон страдать всею жизнью. Но не тщетно же существованье их. Нет, я твердо верю в строгую последовательность и отчетливость провидения. Да самые страдания эти не очищают ли их душу, не направляют ли более к небу? Душа, много страдавшая, пренебрегает землею, -- это-то и надобно. Недостаточно еще иметь чистых два, три порыва в две, три недели; надобно, чтоб все существование было этим порывом, а сюда ведет или блаженство высокое, гармония, или несчастия и борьба. Почему же тот способ избирается, а не другой? Верь, что избирается тот, который лучше ведет к цели; сомнение есть уже преступление. Но как найти твердости, чтоб спокойно переносить и тою же молитвой благодарить за удар ножом в сердце и за небесный цветок, брошенный ангелом? Как? Вот в этом-то вся и задача. Опять воротимся к чаше горькой и к молитве на Масличной горе. Но, признаюсь, этих сил я не имею; переношу... но не всегда без ропота... Оно, зная слабость, простит.
Зачем давала ты Дидротовым кухаркам "Встречу"? Для них это набор слов.
3 февраля 1837.
Давно ли, друг мой, я писал тебе о наших картинах из Данта, а теперь буду писать о театре. Я играл -- и притом хорошо, вчера, перед всем городом, слышал аплодирование, радовался ему и был в душе актером. Вот тебе во мне новый талан; ежели когда буду в нужде, могу идти в бродячие актеры. -- Не странно
ли, в самом деле, создан человек; душа моя, истерзанная страданиями, измученная -- казалось бы, должна была разлить мрак на всяком действии -- и бывают минуты такие, когда я боюсь оставаться один, бегу к людям от себя, и наоборот -- могу иногда предаться веселости, дурачиться. Три недели готовил я с прочими участниками этот театр и занимались этим, как важнейшим делом. -- Ну, довольно о вздоре. -- Что преследования относительно писем? Пиши все, не давай мне волю делать догадки. Мне приходило в голову просить государя об отпуске и прямо сказать причину. Пусть увидят хоть одну записку твою, и тогда, ей-богу, меня отпустят -- хоть на неделю. Здесь я нашел одну картину, в которой есть две-три черты лица твоего, весьма малое -- но сходство, а может, и никакого нет; но воображение добавило, -- я купил ее и часто, часто смотрю.
Ну, прощай же, ангел, сестра, писать некогда, да и устал еще от спектакля и от шампанского, и от того, что в 5 часов лег спать.
Целую, целую тебя.
Александр.
На обороте: Наташе.