94. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
1837.Февр<аля> 10.Вятка.
Ангел мой, опять письмы, опять письмы!
Я знал, что тебе более нежели понравится "Встреча"; вспомни же, что это не вымысел, что этот гордый несчастием человек и теперь жив, что я и теперь могу представить себе этот взор с струею огня, что его подарок цел, у меня. Прекрасный человек -- и он не забудет нашу встречу. Со временем пришлю еще статей -- они тебе нужны, они, как письмы, на целые часы могут заменить в разлуке меня.
С восторгом видел я в твоих письмах выписки из Шиллеровой "Иоганны"; ежели ты хоть и с трудом, но можешь читать "Иоганну" -- то успех сделан, я тебе пришлю ее всю. Читай, читай Шиллера;, он всю жизнь мечтал о деве, в которой бы была доля Иоганны и доля Теклы; он всю жизнь звал с неба ангела, он не принадлежал к этому миру -- но этот ангел не слетел для него, и грустный звук заключил его жизнь мечтаний ("Resignation"); в этой грустной песне он говорит, что кубок наслаждений не был им раскрыт; Наташа, могу ли я это сказать, имея тебя? Я ужасно счастлив, более, гораздо более, нежели заслужил. Высокая душа Шиллера должна была полуувянуть -- она нашла только пол-отзыва. А тот мрачный, угрюмый Байрон, мученик своей души, и тот жаждал любви, любви высокой,
сильной, пересоздающей, как огонь, из камня в блестящее стекло. И Байрон ничего не нашел, он бежал холодной родины и с корабля кричал: "Прости, о родина, ночь добрая тебе" с чувством полного негодованья; он знал, что ни слезы, ни вздоха об нем там. -- А я! Не слишком ли это для человека? Господи! мне страшно становится иногда -- чем выкупим мы нашу любовь? Чем бы ни было, все равно, эта любовь дала мне все высокое, все изящное, пусть же во имя ее разит меня гром, пусть смерть -- мне все равно. Да будет воля его... Читай же Шиллера; сначала, ежели трудно, это ничего, а я тебе доставлю что-нибудь из его сочинений.
О Emilie и о Полине мое мненье было в прошлом письме, теперь я понял страдания душ высоких; это горькая мера провидения; но пусть они поцелуют руку карающего -- она их ведет к полной жизни на земле, к блаженству там. Ты мне напоминаешь разговор с Emilie о Гебелевой дочери, о, этот разговор, весьма ничтожный сам в себе, тысячу раз навертывался мне на ум -- и всякий раз я скрыпел зубами, и кровью обливалось сердце...[80] любить. Но разговор с Emilie пророчествовал другое -- это мою проклятую встречу с М<едведевой>. -- Да; я вспоминаю его, и холодный пот на лбу, и волосы подымаются. Боже мой, когда поправлю я эту ошибку, когда заглажу это преступление... Доселе не сделан и первый шаг...
Я на тебя сердит (в самом деле) за то, что ты отрезала так много волос; это самоуправство; разве ты смеешь распоряжаться твоими волосами без моей воли? Все мое! Третью часть, -- будто на браслет можно употребить третью часть косы; да я скорей отдал бы три пальца на правой руке. Впредь, сударыня, будьте осторожнее, а то буду ставить на колени -- спиною к моему портрету -- и не велю поворачивать головы.
На обороте: Наташе.
95. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ