Я как-то стал глупее с тех пор, как надежда опять отлетела; что-то усталое, неживое в душе, сержусь, капризничаю, и письмом этим я недоволен; целая страница вздору -- но я знаю, что для тебя мое письмо, и потому без особенных причин не лишаю тебя этого удовольствия. Прощай.
Кланяйся твоей Саше, Emilie, когда будешь писать. Полина жмет твою руку. Целую тебя, мой ангел... ангел Наташа.
Александр.
На обороте: Наташе.
105. Н.А.ЗАХАРЬИНОЙ
30 апреля -- 5 мая 1837 г. Вятка.
30 апреля 1837.
Ангел, ты всегда отрываешь меня от душной земли и переносишь в небо, это твое назначение и -- божественная, великая -- как ты его исполняешь. Вот твои письмы (от 25 мар<та> -- 6 апре<ля". И я, воспитанный, спасенный, счастливый дружбою и любовью, сказал, что в 25 лет ничего не сделал. Нет, вижу, что надобно искоренить славолюбие, это высшая степень эгоизма, и зачем же жаждать еще чувств, еще блаженства, когда душа через край наполнена. Твое письмо, как чистое дуновение рая, разбудило меня. Ежели я имею силу, ежели провидение не тщетно разливает дары -- то будущность моя совершится без натяжки, стоит только следовать персту, указующему путь; этот перст мне указует теперь одно -- Тебя, и я понимаю почему. Кто мог, кроме тебя, остановить меня середи разгула буйной жизни -- но это еще легче было, ибо в душе никогда не померкало доброе начало; но кто мог бы
потрясть мою давнишнюю мечту о славе, ту мечту, которая тревожила меня ребенком, заставляла не спать ночи и заниматься во время курса, переносить страдания, -- эта мысль была святая святых моей души; ты одним словом, одной строчкой потрясла до основания этот алтарь гордости -- я излечусь от него, вот тебе моя рука, и душа будет чище. И в самом деле -- ну, ежели нет назначенья громкого и я натяну его, и оно обрушится на меня, как гранитная скала, а не для того созданные рамена поникнут, и чужое задавит меня? Разве мысль восторженная, живая сама в себе, и любовь, и дружба недостаточны душе? -- О, как дурна должна быть та душа, в которой останется место для рукоплесканий толпы, которые она будет делить со всяким фокусником. И после этого мне не молиться на тебя. Наташа, Наташа, моя спасительница... Шиллер говорит о деве Орлеанской: "И избрал господь голубицу для исполнения воли своей"... Святая голубица, слетевшая из рая, ангел господень... царствуй надо мною, перед посланником божиим не стыдно склонить главу. И как святы, как чисты эти орудия господа. Наташа, ни слова более, я счастлив, чрезмерно счастлив... Да, да, один взор, одно объятье, и покинем землю, черную, грубую, гадкую землю. Взгляни на это блаженство, разлитое в моей душе, и помолись -- это твое дело, ты принесла рай в земную душу... Молись -- ты совершила свое призванье...
Река здесь широкая, и теперь разлив; я долго катался на лодке, небо было чисто, вода спокойна -- я мечтал о небе и о тебе, я находил какое-то общее разительное сходство между тобою, и этим воздухом весны, и этой лазурью; я, ничтожный, созерцал, понимал это небо так, как понимаю и созерцаю тебя, мне было хорошо; час перед прогулкой я получил твое письмо, и этот вид, эта величественная река продолжали твое письмо, я чище, святее понимал его. Наташа! Наташа! Как велика ты, пересоздавшая меня...