То, что ты пишешь о М<едведевой>, взволновало меня; разлукою на земле поплатиться, разлукою с тобой -- это нелепость, это не вмещается в мою голову. На коленях идти в Иерусалим, истомить себя постом -- это ничего, но разлукою с тобой купить ее спокойствие и спокойствие своей совести не могу, не могу. Да и откуда явилась эта женщина между нами, кто ее поставил упреком, Немезидой между нами, кто просил ее вздоха середь песни восторга? Мой злобный гений указал мне ее; но и сама она -- часть этого злобного гения. Разве она права, бросившись на шею юноше, которого едва знает, и тогда, когда муж ее был жив, а после -- разве я не подавал ей все средства подняться -- но было поздно; я похож в этом случае на робкого отравителя, который сперва дает яд, а после, испугавшись, дает противуядие! Надежд она не имеет на будущее -- не знаю, будет ли иметь и будущее.
Трудна земная жизнь человека, устал, очень устал!
Восьмой и девятый час -- где бы ни был, что б ни делал, будет твой; это час Ave Maria в Италии, и все повергается на колени пред Девою -- буду и я горячим лицом повергаться пред тобою. О Наташа!
К Эрну я переехал, потому что для меня отделывается новая квартира, а не бежал от грусти; когда мне грустно, я люблю быть один; но когда весело и радостно на душе, -- тогда мне нужны близкие люди. А с тобою, Сестра, делил бы я и грусть, и радость, и думы, и надежды, и отчаяние, всё, всё -- да разве и не делился?
Наташа, а в Киев ходить не надобно, не забегай провидению, посмотрим, что будет далее.
Слышал я пап<енькин> разговор и первый и второй -- он жесток, неумолим, исполнен угрозы, а не любви. Он намекал в моем письме (не говоря ни слова о тебе), и на что же полагает
главную надежду -- на деньги. Это дурно; бедность только и осталось мне испытать, остальные бедствия, страдания знакомы -- ну что же, разве можно меня испугать бедностью, разве я уж такой бесталанный, что не найду себе существования... Ха-ха-ха, а служба, а перо -- это большая ошибка с его стороны; благодарностью, любовью можно бы хоть сконфузить меня; а то деньгами -- misère! Итак, настоящие несчастия как только окончатся, начнутся несчастия будущие. Давай же руку, подруга вечная, давай и пойдем навстречу бедствиям -- вон редеет лазурь, и там вдали венок, он будет на нашем челе; для нас сплели его ангелы...
Я обдумываю новую статейку "I Maestri", воспоминание из моей жизни, Дмитриев и Жуковский. "Мысль и откровение" кончены давно, а повесть бросил; писать повести, кажется, не мое дело. -- Впрочем, "Мысль и откровение" не имеет конца; это статья, в которую надобно вписывать каждую религиозную мысль; рама сделана, и формы никакой нет; это повесть, разговор, диссертация, это изложение чувств, и дум, как вылилось; следс<твенно>, вздор, что она кончена.
Итак, опять надежды; а знаешь ли, что нам решительно грешно роптать за то, что все прежние неудачны. Слабость моя заставила дать им место в груди моей, они никогда не должны были быть в ней, все прежние надежды. Провидение бережет чистоту моей биографии; слушай, на каком праве мог я надеяться, чтоб меня простили прежде других? Разве это было бы справедливо, разве вкусен был бы мне плод, данный по протекции? Теперь совсем не то. Теперь с поднятым челом я могу принять освобождение. Меня видели -- одинок, без опоры, с названием сосланного; увидели меня -- и оценили; тут не было просьбы; сперва узнали меня, потом кто я; итак, теперь я возьму премию за талант -- есть ли тут хоть пятнышко? Наташа! Дивны пути Его; к этому присоединяется еще одно важное обстоятельство, оно совпадает с теми гонениями М<едведевой> -- тут требуется с моей стороны твердость и прямизна; может, это искупление пятна. И я борюсь, против меня сила и низость, а я, с твердым убеждением, с волею, борюсь -- чем бы ни кончилось. И путешествие наследника именно случилось в то время, когда надо было действовать решительно -- до путешествия, может, еще сломали бы меня, теперь невозможно. Много загадок, да погоди, после скажу le mot de l'énigme[87]. Ты говоришь, что я иногда пишу неясно; не следует ли из этого, что ты иногда делаешь замечания не думавши?
1 июня.